Ночь разбитых сердец

Когда она обвила ногами его талию, прижалась к нему, пока­чиваясь на волнах, Джиф почувствовал, что пропал.
– Я хочу тебя! – Он оторвался от ее губ и стал целовать шею. Волны швыряли их, превращая в клубок сплетенных рук и ног. – Черт побери, Лекс, ты знаешь, что я всегда хотел тебя!
Вода накрыла ее с головой, загрохотала в ушах. Море засасы­вало, кружило, но затем Лекси снова оказалась в ослепительном солнечном свете, их губы снова слились.
– Тогда сейчас. Прямо сейчас, – выдохнула она, изумлен­ная жаркой силой собственного желания. – Прямо здесь!
Джифу казалось, что он мечтал об этом всю жизнь. Его тело пульсировало от боли, разрывалось от желания оказаться в ней, стать частью ее. Но он знал, что если сейчас подчинится этому желанию, то тут же потеряет Лекси.
Его руки соскользнули с ее талии, глаза потемнели.
– Я ждал, Лекс. Подождешь и ты.
Она от неожиданности хлебнула воды, забарахталась, пыта­ясь остаться на поверхности, и во все глаза уставилась на него.
– О чем ты, черт тебя подери?
– Я не собираюсь унимать твой зуд, а потом смотреть, как ты уходишь, довольно мурлыча. – Джиф поднял руку и откинул с лица мокрые волосы. – Когда будешь готова к большему, ты знаешь, где меня найти.
– Сукин сын!
– Иди, милая, и расслабься. Поговорим, когда ты все спо­койно обдумаешь. – Он внезапно схватил ее за руку. – И запо­мни: когда я займусь с тобой любовью, это будет важно для нас обоих! Об этом тебе тоже придется подумать.
Лекси выдернула руку.
– Только попробуй еще раз дотронуться до меня, Джиф Вердон!
– Я собираюсь сделать с тобой нечто гораздо большее, – не­возмутимо сказал он, когда она скрылась под водой. – Я соби­раюсь жениться на тебе.
Но никто, кроме него самого, не мог услышать его слов. Джиф глубоко вздохнул, следя, как она выходит из воды, а потом ныр­нул, чтобы избавиться от напряжения. Но вода не смыла ее вкус с его губ, и он никак не мог понять, то ли он самый умный муж­чина на острове, то ли самый глупый.
Джо наконец собралась с силами, чтобы отправиться на про­гулку, и как раз подходила к тропинке, ведущей к пляжу, когда навстречу ей вылетела Лекси. Она не удосужилась вытереться, и тонкий сарафан облеплял ее, как вторая кожа.
Джо расправила плечи, вопросительно подняла брови:
– И как вода?
– Иди к черту! – Тяжело дыша, еще горя от унижения, Лекси не собиралась отступать. – Убирайся прямо в ад!
– Мне начинает казаться, что я уже там. И пока меня прини­мают примерно так, как я ожидала.
– А почему ты вообще чего-то ожидала? Ведь остров ничего для тебя не значит – как и мы все!
– Лекси, откуда ты знаешь, что важно для меня, а что нет?
– Не помню, чтобы когда-нибудь ты меняла простыни в гос­тинице и убирала столики. Когда в последний раз ты скребла унитаз или мыла чертов пол?
– А ты, очевидно, именно этим сейчас занималась? – Джо окинула сестру беглым взглядом – от облепленных песком ног до мокрых волос. – Большущий же был унитаз…
– Я не должна оправдываться перед тобой!
– Я тоже, Лекс.
Увидев, что Джо собирается пройти мимо, Лекси схватила ее за руку и дернула.
– Почему ты вернулась?
Смертельная усталость нахлынула на Джо так внезапно, что ей захотелось разрыдаться.
– Я не знаю. Но уж точно не для того, чтобы оскорблять тебя. Или кого-то другого. Я слишком устала, чтобы сейчас бо­роться с тобой.
Лекси озадаченно вытаращила глаза: она не узнавала сестру. Джо никогда не дрожала, никогда не отступала, она сейчас долж­на была бы обрушить на нее язвительные, жалящие слова.
– Что с тобой случилось?
– Я дам тебе знать, когда сама пойму. – Джо отбросила руку Лекси, мешавшую ей пройти. – Оставь меня в покое, и я не буду трогать тебя.
Джо быстро пошла по извилистой дорожке вниз к морю, едва замечая дюны и низины, зеленеющие свежей травой, ни разу не подняв голову, чтобы взглянуть на пронзительно кричащих в небе чаек. Необходимо подумать, говорила она себе. Час или два спокойно подумать. Нужно наконец решить, что делать, как сказать остальным. Если вообще следует им что-то говорить…
 
Сможет ли она рассказать им о своем нервном срыве, о том, что провела две недели в больнице на грани безумия? Посочув­ствуют они или осудят? А может быть – то и другое вместе?
Но главное – как рассказать им о том снимке? Сколько бы она с ними ни ругалась, они – ее семья. Сможет ли она снова протащить их через ад, заставив вспомнить мучительное про­шлое? И ведь, если кто-то из них захочет увидеть фотографию, ей придется сказать, что она исчезла.
Точно так же, как Аннабелл…
А может быть, этой фотографии никогда не существовало? Что, если они сочтут ее сумасшедшей? Скажут: «Бедняжка Джо Эллен, совсем спятила».
Хватит ли у нее духу рассказать им, как, выйдя из больницы, она день за днем дрожала в своей квартире, заперев двери? Как не раз ловила себя на отчаянных и бестолковых поисках сним­ка, который доказал бы, что она не сошла с ума?
Самое ужасное – Джо сама не была ни в чем уверена. Ведь она приехала домой, так как ей наконец пришлось смириться с тем, что она больна. Она знала, что, если бы она осталась вза­перти в той квартире еще хоть на день, у нее вообще никогда не хватило бы решимости выйти из нее.
И все же та фотография ясно отпечаталась в ее памяти! Плот­ность бумаги, контрастность, композиция… Но на фотографии мать была молодой, с длинными волнистыми волосами, глад­кой кожей. И это, очевидно, можно было считать главным дока­зательством того, что никакой фотографии вообще не сущест­вовало… Ведь разве не такой молодой помнила ее Джо? Если бы она страдала галлюцинациями, то разве не цеплялась бы имен­но за тот возраст?
Почти тот возраст, какого достигла сейчас она сама… Веро­ятно, это еще одна причина ее кошмарных снов, страхов, нер­возности. Интересно, была ли Аннабелл такой же нетерпеливой и беспокойной, как ее старшая дочь? И действительно ли суще­ствовал тайный любовник? Говорили, что до ее исчезновения не было ни намека на супружескую измену, ни у кого не возни­кало ни малейшего подозрения. Но зато после… После ее побе­га сразу же поползли слухи. Языки развязались, и даже ребенок мог слышать и понимать, о чем шепчутся взрослые.
Что ж, если это правда, то Аннабелл была очень умной, очень осмотрительной. Она ничем не выдала своего намерения сбе­жать.
Но неужели папа не чувствовал? – удивлялась Джо. Мужчи­на должен чувствовать, если его жена не удовлетворена, беспо­койна, несчастлива. Джо помнила, как родители спорили из-за острова. Неужели это оказалось для Аннабелл достаточной при­чиной, чтобы бросить свой дом, мужа, детей? Неужели отец ни­чего не видел? Или уже тогда он не обращал внимания на чувст­ва окружающих его людей?
Теперь трудно вспомнить, всегда ли он был таким равнодуш­ным. Однако Джо не сомневалась, что в доме когда-то звучал смех. Отголоски его до сих пор звенели в ее ушах. И, словно мо­ментальные снимки, вспыхивали образы родителей, обнимаю­щихся на кухне или гуляющих по пляжу, держась за руки.
Смутные картины, поблекшие со временем, как плохо отпе­чатанные фотографии. Но они были! И они были реальны! Если ей удалось заблокировать столько воспоминаний о матери, мо­жет быть, удастся и вернуть их, чтобы наконец понять Аннабелл. И решить, что делать дальше. Скрип шагов заставил Джо быстро поднять глаза. Он шел легкой, размашистой походкой. Солнце светило ему в спину, оставляя лицо в тени, козырек кепки прикрывал глаза. В воображении вспыхнула еще одна давно забытая картина. Джо увидела себя маленькой девочкой с развевающимися воло­сами. Она бежит по дорожке, смеется, зовет отца, затем высоко подпрыгивает. Он протягивает руки, ловит ее, подбрасывает, а потом обнимает.
Джо заморгала, чтобы избавиться от этой картины и вызван­ных ею слез. Отец не улыбнулся, и она знала почему. Несмотря на все ее старания избежать сходства, он всегда видел в ней Ан­набелл!