Криминальный гардероб. Особенности девиантного костюма

Не стоит, однако, относиться к телу как чему-то самоочевидному, как к простой материи; тело — нечто большее, нежели биологический феномен. Как уже говорилось, оно не просто пассивная среда, а один из многих активных объектов, которые, вместе взятые, конструируют телесную самость [302]. Меня занимает не столько точное определение телесности и ее границ, сколько анализ производства смысла в рамках взаимодействия объектов. Биологическая материя видится мне лишь одной из многих сущностей, создающих не просто тело как таковое, но образ тела, который, по словам философа Г. Вайс, «ежеминутно и, в значительной степени, не-тематизированно помогает понять наше положение в пространстве по отношению к людям, объектам и всему, что нас окружает» [303].
Контекст, то есть объекты, локусы и люди, воспринимается и постигается с помощью тела; само же тело конструируется пространственной и темпоральной средой, в которой оно в данный конкретный момент пребывает. Окружающие нас культурные артефакты, наряду с абстрактными идеалами, мечтами и фантазиями, а также с реальными телами других людей, находящихся в непосредственной близости от нас, формируют наш телесный образ и, как следствие, восприятие окружающего мира. В этом отношении город — не просто фон или рамка, он является продолжением человеческого тела, он определяет, как и при каких обстоятельствах мы живем свою жизнь, постоянно производя смыслы самого разного масштаба и на самых разных уровнях [304].
  
Субверсивная феминность и сила пластика
 
Кларе [305] 25 лет, она всегда жила в Стокгольме и идентифицирует себя как женщину-лесбиянку. Она популярная исполнительница бурлеска и вне сцены одевается очень женственно: подчеркивает талию, носит большие банты и оборки, любит винтажные наряды, наряжается по моде середины XX века. Ее гардероб намеренно анахроничен; одеваясь в стиле другой эпохи, она пытается продемонстрировать, насколько феминность изменчива, непостоянна и, как выражается Клара, не имеет объективной биологической опоры, будучи культурным конструктом. Представления Клары о гендерной флюидности приобретают зримый образ благодаря ее стилю, одежде и украшениям; ее идеи в буквальном смысле находят воплощение в тактильных вестиментарных ощущениях, в костюме, который она носит.
Однажды Клара ехала на велосипеде домой с политического митинга [306]. На ней было красное платье в белый горошек, с туго зашнурованным корсетом, без лифчика; ее волосы были окрашены в черный цвет. Проезжая по одной из центральных улиц Стокгольма, она почувствовала удар: кто-то запустил банку кока-колы прямо ей в голову. Обернувшись, она увидела, что банку метнули из окна фургона, который, внезапно резко вильнув, попытался столкнуть ее с дороги в сторону тротуара. Двое мужчин, сидевших в фургоне, начали выкрикивать угрозы, называя Клару коммунисткой и феминисткой. В конце концов они уехали, оставив Клару потрепанной, в шоке, но относительно невредимой, за исключением нескольких небольших порезов на ноге.
Мужчины реагировали на внешний облик Клары: им не понравились ее талия, подчеркнутая тугим корсетом, недостаточно прикрытая грудь и черные волосы. Поскольку героиня этой истории была одна, мужчины из фургона напали на нее, давая понять, что ее версия феминности не только дефектна, но и нежелательна, что ей здесь не место. Они сделали это, буквально отрезав ее от города фургоном, убрав квир-субъект из поля зрения. В результате Клара утратила телесный контакт с городом, попала в ловушку, стала невидимой для других. Город, в котором она жила, стал иным, а обычная поездка превратилась в опасную ситуацию, которую Клара не могла контролировать; ее действия теперь определялись другими людьми. Отрезав Клару от города, нападавшие лишили ее права на саморегуляцию; мужчины подошли к ней слишком близко, вторглись в ее пространство и телесность [307].
 
Женственный образ Клары не просто раздражил мужчин; с их точки зрения, он был гораздо менее значим, чем их представление о том, как должна выглядеть феминность. По их логике, это давало им право вмешаться в ситуацию, занять принадлежавшее молодой женщине пространство. Поведение нападавших было актом осуществления власти; перекрыв Кларе путь, мужчины заставили ее приспосабливаться к поставленным ими условиям. Они ограничили ее пространство и выкрикивали оскорбления и угрозы, что сделало ситуацию еще более опасной.
Место, где произошел инцидент, было знакомо Кларе с раннего детства; тем самым, нападение прочно интегрировалось в сложившийся у нее образ города, переплелось с ее воспоминаниями. Стокгольм стал для нее неоднозначным локусом, в котором присутствует одновременно несколько дискурсов (иногда противоречащих друг другу). Насилие теперь закрепилось в памяти Клары о городе, и последний приобрел новые коннотации, придавая иной смысл представлениям девушки о Стокгольме.
Нападение на Клару выглядело оправданным в рамках нормативного дискурса, не допускающего существования ее версии феминности — тугого корсета и черных волос. Мужчины, носители доминирующего гендерного дискурса, предприняли попытку исправить ситуацию, заставить Клару осознать свою ошибку. Два разных дискурса столкнулись, и это привело к тяжелым последствиям для девушки, бросившей вызов нормативной версии феминности. Клара ощутила это столкновение буквально физически, когда банка ударила ее по голове. Вторжение в личное пространство и унижение должны были заставить ее осознать свою девиантность. Используя слова «коммунистка» и «феминистка», мужчины давали понять, что рассматривают эстетику Клары как политическую и субверсивную стратегию, которая вызывает у них откровенное презрение. Оскорбления звучали как обвинение, а нанесение физического вреда было сильным высказыванием против квир-поведения; мужчины заявляли о своем превосходстве, претендуя на пространство, которое Клара считала своим. Улица, где это случилось, являет собой продолжение дискурсивных тел всех трех индивидуумов, что объясняет эмоциональный накал: все участники конфликта боролись за право на существование.
Клара говорит, что подобные ситуации в ее жизни не редкость. По ее словам, они влияют на образ города, в котором она живет, и на траекторию ее передвижений; случившееся в прошлом определяет, куда девушка направится в будущем. Прошлое, настоящее и будущее города сливаются воедино, непрерывно и динамично меняя отношение Клары к родному городу. Стокгольм полон не только квир-возможностей, но и опасностей, или, говоря словами феноменолога С. Ахмед, «вопрос ориентации — это… не только вопрос пространства» [308]. Клара избегает мест, ассоциирующихся с риском, и предпочитает более комфортные локусы. Она не знает, где на самом деле опасно, а где спокойно, и опирается на ощущения и воспоминания о том, что с ней случилось раньше. Это своеобразный компромисс: не желая менять внешний облик, Клара выбирает новые маршруты для перемещения по городу.
Интересно, что по той же улице, где мужчины напали на Клару, пролегает маршрут стокгольмского прайд-парада. Сама по себе улица нейтральна, но она приобретает разные смыслы в зависимости от того, какие акторы на ней появляются, как они относятся друг к другу и какие дискурсы производят. Клара сама участвовала в прайд-параде, поэтому теперь улица связана для нее с двумя принципиально разными воспоминаниями: одно из них ассоциируется с травмой, другое — с валидизацией:
Клара: И тогда я заметила, что там было, если я продвигалась чуть дальше, я неожиданным образом начала ассоциироваться с чем-то иным, не с женщиной. И это было очень рано, я получила первые туфли на высоком каблуке от моего парикмахера-гея, и я почувствовала сильную связь с феминностью такого рода. Это ощущалось, как пластик, не было ощущения, что это как-то связано с потоком менструальной крови.