Москва (СИ)
В отделе кадров сидела сухонькая мадам с идеально прямой спиной, осиной талией и вытянутой как у лебедя шеей. Тонкие губы были поджаты и не предвещали ничего хорошего. Всем видом она изображала ужасную занятость.
М-да, если пойти по стандартной процедуре: демонстрации ксивы и вопросам, ничего полезного не добьёшься, а каждое слово придётся вытягивать клещами.
Боюсь, у меня просто нет столько свободного времени, и к этой служительнице прекрасного надо искать подход.
Хороший сыщик всегда немного психолог и должен сразу понимать, с кем имеешь дело и как переломить ситуацию в свою пользу.
Попробуем просчитать психотип. В облике мадам всё кричало о том, что здесь у нас была не избалованная мужским вниманием старая дева.
И пусть сердце её кажется твёрдым как камень, на самом деле это далеко не так. Есть способы растопить его и сделать мягким, словно пластилин.
Поиграем в джентльмена.
Как только я приложился руками к её морщинистой ручке, мадам расцвела, мило защебетала как птичка, по моей просьбе притащила огромный гросбух и, пока я его изучал, стала делиться со мной последними новостями из мира искусства — уж такое хорошее впечатление на неё произвела моя галантность.
Ещё один сюрприз: Большой-то оказывается не такой и Большой! Даже наоборот — скорее маленький.
У меня сработали представления прошлой жизни, а в двадцатых многие реалии отличались от моих культур-мультурных стереотипов будущего.
В разговоре с хранительницей гросбуха выплыло, что судьба Большого висит практически на волоске. Его уже третий год пытались закрыть, причём инициатива исходила не абы от кого, а от человека, слова которого, про самое важнейшее из искусств — кино, мне регулярно попадались в фойе кинотеатров.
У творца революции, её теоретика и пока что первого лица в стране было своё отношение к балету, в частности к Большому и Мариинскому театрам.
Ленин считал, что и балет, и храмы искусств, где он ставится — «кусок чисто помещичьей культуры», к тому же слишком дорого обходится молодому и весьма небогатому советскому государству.
Невероятно, но факт! По инициативе Ленина на уровне Совнаркома приняли постановление: оставить в театрах несколько десятков артистов, не тратиться на ремонт здания и на спектакли, в идеале вообще — прикрыть эту «лавочку», а сэкономленные средства отдать на ликвидацию безграмотности и на читальни.
Владимир Ильич даже устроил хорошую выволочку Луначарскому, который пытался отстоять театр и вёл чуть ли не партизанскую борьбу с Совнаркомом.
Естественно, что во время этой затянувшегося сражения, Большой влачил жалкое существование. Перейти на самоокупаемость для огромного хозяйственного субъекта (одно только здание чего стоило!) было физически невозможно, государственные субсидии порезали в несколько раз, оставив сущие крохи.
Неудивительно, что к моему приходу, здесь действительно царила та самая разруха, что в головах, что в клозетах (лично проверил, когда заглянул по естественной надобности).
Здание стремительно ветшало и нуждалось в капитальном ремонте, нищие и не нужные государству артисты разбегались, кто куда.
И всё-таки Большой не сдавался, пытаясь ставить спектакли и сохранить главное, что в нём есть: людей, не могущих существовать без искусства.
От катастрофы спасло личное вмешательство, входящего во власть Сталина, когда в ноябре 1922-го Большой уже собрались окончательно закрывать. Эта информация сама всплыла в голове, после того как я вспомнил нашу давнюю экскурсию: Дашка тогда ещё не передумала становиться балериной, мы с ней специально ходили и в Большой и в Мариинку, чтобы так сказать, прикоснуться к святому.
Не то, чтобы я фанател от балета, но раз дочка болела им, я, как отец, был обязан разделять её увлечения.
В общем, как всегда — пришёл Иосиф Виссарионович, и всех спас.
Коли начал поиски с Большого, так тому и быть. Отложив в сторону книгу, стал расспрашивать собеседницу насчёт тех, кто меня интересовал в первую очередь. Узнав, что я расследую жуткое убийство, женщина безумно заинтриговалась и стала охотно помогать.
Под описание миниатюрной брюнетки с длинными волосами подходили сразу три балерины, однако все они были живы и здоровы, и к тому же задействованы в тех постановках, что шли прямо на сейчас подмостках.
Новости, конечно, замечательные, особенно для этих девушек, однако не для меня. Не фарт.
Выходит, пропавшую придётся искать в другом месте.
В принципе, я не надеялся, что смогу напасть на след, такое даже в фильмах редко бывает, а в жизни и подавно. Та же жизнь приучило к философскому: отрицательный результат — тоже результат.
Я простился с собеседницей, пожелав все благ и процветания ей лично и театру, в котором она служит. Заодно получил от неё несколько любопытных наводок, и сразу же воспользовался ими, откорректировав планы.
Дальше путь лежал в Московский Камерный балет.
И снова всё не слава богу! Тот, кто мне был нужен, оказался жутко занят: проводил репетицию и не собирался заканчивать.
Битый час я болтался за дверью, слыша звуки фортепиано и высокий требовательный голос, изрекающий что-то вроде:
— И раз! И два! Выше ногу, выше, ещё выше! Тянем носочки, тянем…
Я усмехнулся, представив себе, что там творится. На месте балерин я бы уже, наверное, пополам порвался от их растяжек.
Когда меня окончательно достала эта канитель, и я ощутил острый приступ желания плюнуть на хорошие маневры и прервать затянувшиеся занятия, за стеной наконец-то раздалось:
— Так, репетиция закончена. Все свободны.
Томительное ожидание вознаградилось сторицей. Челюсть отпала сама собой, когда мимо пропорхнула вереница практически голых девчонок: никаких тебе классических балетных пачек или платьев, на танцовщицах были телесного цвета трико практически в облипку, которые не скрывали от посторонних малейшие нюансы.
Врать не буду, даже на меня, умудрённого опытом и всякими злачными местами, увиденное произвело впечатление. И ввергло в некоторый культурный шок.
Каюсь, я даже слегка обалдел, гадая: это балет или стриптиз-шоу? Я точно попал по назначению в Московский Камерный балет или ошибся дверью и угодил в какой-то бурлеск?
Да, я давно знал, что нравы в первые годы советской власти были ещё те, куда хлеще тех, что царили в наши девяностые. Стараниями некоторых товарищей обоих полов Октябрьская революция приобрела дополнительное измерение сексуальной и это далеко не шутки. Нравы местами царили, мягко говоря, свободные, тем более в творческой среде, где сам бог обязывает. Народ, а особенно богема массово и с удовольствием раскрепощался от условностей старого мира. В общем, хиппи с их «секс, наркотики и рок-н-ролл» — отдыхают.
До суровых нравов сталинского империума ещё далеко. Советская Россия первой половины двадцатых — просто образец демократии, свободы нравов и либерализма.
Но одно дело слышать об этом, и другое лицезреть собственными глазами.
А посмотреть было на что: девицы хоть и не походили на модельных красоток из будущего, но в целом оказались весьма и весьма аппетитные. Правда, худеньких среди них не было, почти все несколько «в теле», но это скорее в плюс для представления.
Похоже, Камерный балет знал, чем завлекать широкую публику, в отличие от Большого.
Пока я стоял, открыв рот, подошёл невысокий, начавший лысеть мужчина лет тридцати, с широким открытым лицом, высоким лбом и глубоко посаженными глазами.
— Добрый день. Это вы из уголовного розыска? — с недовольной интонацией спросил он.
— Здравствуйте. Да — я из уголовного розыска. Моя фамилия Быстров, — Я показал удостоверение, которое не произвело на деятеля искусств особого впечатления.
Он не испугался, а скорее удивился моему визиту.
— Голейзовский, Касьян Ярославович, — представился собеседник.
Судя по апломбу, явно не последняя величина в нашем балетном хозяйстве. Мне его ФИО ничего не говорили, но не удивлюсь, если бы какой-нибудь искусствовед из будущего замлел бы и хлопнулся в оборок от счастья.