Песнь Валькирии

— Но здесь нас окружает смерть. Скоро придется опять защищаться, и это будет вызывать его к жизни. Зубы. В темноте. Внутри. — Он опять постучал по груди. — Я должен оставить тебя в безопасном месте.
Луис мягко отвел от нее свою руку, позволив ей стоять самостоятельно.
— Не покидай меня. Сейчас нигде нет безопасных мест.
— Я должен найти человека, который забрал мой камень.
Я чувствую его запах. Он где-то рядом. Пара дней, и я найду его. Тогда я верну себя.
В темноте что-то двигалось. Луис обернулся и припал к земле. Он не вытащил свой нож, как сделал бы воин, а раскачивался, опершись на руки, будто дикий зверь, готовящийся к прыжку.
Из темноты доносилось тяжелое дыхание, слышались плеск и возня.
— Стой! Погоди! Я не вижу, куда идти!
Она не узнавала голос.
— Беги за мной, — сказал Луис. — Я не отвечаю за себя, если убью снова.
— Я не могу бежать. Я даже двигаться не могу!
— Беги! Я — чудовище. Беги!
Она попыталась убежать, но ноги не несли. Вся ее сила куда- то исчезла.
Раздался короткий хриплый лай, и в ответ послышалось низкое рычание Луиса.
Сначала она подумала, что перед ней совсем другое существо, из сказки, с множеством ног, низкое и квадратное, но когда она присмотрелась, то разглядела во мраке человека, которого тянула за собой собака.
— Господин Луис, это вы? — спросил он.
— Гилфа! — воскликнул Луис.
Его тело сотрясалось, и Тола подумала, что он пытается сдерживать себя.
Подойдя ближе, она увидела, что человек был насквозь мокрым и дрожал от холода.
— Они заставили меня, — сказал Гилфа. — Они заставили меня привести к вам. Но я рад, что нашел вас. Я знаю вашу судьбу, милорд, я знаю, что вы сможете освободить меня.
Толе пришла в голову только одна мысль.
— У тебя есть кремень? Огниво?
— Да, но трут намок!
— Не важно.
— Огонь выдаст нас! — забеспокоился Гилфа.
— Но холод нас убьет. Нам нечего бояться в таком тумане. Ты, как я вижу, получил свое.
На боку у Гилфы висел странный кривой меч.
— Я принес его для него. Я знал, что он найдет своего хозяина. Он лечил меня. Внутри меня что-то было, и он напугал это и выгнал.
— Что-то?
— Руны, — ответил Гилфа. — Они попали в меня, когда я был в колодце, но я им не понравился.
— Ты — человек, ты не можешь быть носителем рун, — заявил Луис.
— Ну, — улыбнулся Гилфа, — может, ты напомнил им об этом, и они ушли. Я рад этому, они причиняли мне боль.
— Нарисуй их здесь, на земле, — попросил Луис.
Гилфа нарисовал. Олгиз — дерево, уходящее корнями в землю; Феху — две короткие палки, поддерживающие одну длинную; Дагаз — два треугольника, соприкасающиеся углами.
— Меркстав, — произнес Луис.
— Что это значит?
— Они перевернуты. Дневная руна была единственной, какой ты воспользовался?
— Да.
— Только ее нельзя перевернуть, хотя она может противостоять другим рунам. Не открывай сознание для них. Ты будешь проклят, и проклятие останется в тебе навечно.
— Но они ушли.
— Пока я здесь, да. Когда я уйду, они вернутся.
— Я не буду проклят! — воскликнул Гилфа.
Луис улыбнулся.
— И я тоже не буду. Хотя, может быть, ты — часть моего проклятия.
— Не отпускайте меня, милорд. Мне больше нравится принадлежать кому-то, чем обладать чем-то, мне лучше слушаться, чем приказывать.
— Я никогда раньше не видел перевернутых рун, — сказал Луис.
— Вы говорите так, будто это очень плохо! — усмехнулся Гилфа, передернув плечами.
— Не знаю, — ответил Луис. — Большинство из тех людей, кто правильно обращается со своими рунами, умирает. Может быть, это признак удачи.
— Но вы сказали, что это проклятье.
— Для тебя, но не для меня.
— Ты привел к нам солдат, — сказала Тола.
— Нет, клянусь, они заставили меня идти за ними.
— Почему?
— Я не знаю! Я не говорю на их языке.
— Почему же они оставили тебе меч? — спросила Тола.
— Я взял его в лодке. Мне же нужно защищаться. Без вас, милорд, мне приходится защищаться самому.
Он отвязал меч и передал его Луису.
— Хорошо, что ты принес его, — заметил Луис. — Он нам понадобится.
 
— Для чего?
Луис не ответил, просто сел на землю. Она удивилась, что он не дрожит и не жалуется на холод, не стыдится своей наготы. Она не доверяла Гилфе, но то, что он боится Луиса, было очевидным. Он ничего не сделал с ней, пока она была под его защитой.
Тола воткнула нож в ствол березы и отрезала несколько полос маслянистой коры, затем расщепила их, чтобы развести огонь.
Она собрала немного шишек и, так как трава была сырая и пользы от нее было мало, отрезала кусок ткани от подкладки своего плаща, доставшегося от убитого норманна.
Они разбили лагерь в лесной чаще, надеясь, что густая крона деревьев станет надежным укрытием. Костер не хотел разгораться, но потом на серой земле появились странные яркие языки пламени, весело пляшущие в тишине.
— Скоро ли могут прийти остальные? — спросила Тола.
Она не осознавала, насколько замерзла, пока не почувствовала тепло огня.
— Жируа и еще один выжили, — ответил Гилфа. — Но они испугались. Они кричали «Болотное чудовище!». Сэр, они не могли поверить, что сражались с обычным человеком, и я уверен, что теперь не посмеют еще раз встретиться с вами.
Луис сидел голым у костра, и пламя играло на его обнаженной коже. Тола перекрестилась. Глаза его стали другими — радужные оболочки были большими и какого-то насыщенного цвета, трудно различимого в свете костра, — может, зеленого, а может, янтарного. На лице застыло задумчивое выражение, он склонил голову, словно прислушивался к чему-то. Она ничего не слышала, кроме треска огня. Собака боялась его, но подошла к костру, хотя и с противоположной от Луиса стороны.
От ее шерсти шел пар и запах псины. Она не задремала и не легла отдыхать, а сидела, беспокойно перебирая лапами, то вытягивая их вперед, к огню, то убирая подальше от идущего тепла, и все время настороженно поглядывала на человека, сидящего рядом.
— Я должен найти камень, — сказал Луис.
— Ты разве не чувствуешь его запах? — спросил Гилфа.
Он снял плащ и держал его над огнем, пытаясь просушить.
— Нет. Он невидим для меня, как и человек, забравший его. Должно быть, он надел его себе на шею.
Дыхание Луиса стало тяжелым, рот увлажнился от слюны.
— Что же теперь будет? — поинтересовался Гилфа.
— Смерть, — ответил Луис. — Если на нас нападут снова. Во мне живет волк, и его голод растет с каждой съеденной жертвой.
— Так что нам делать? Мы не выживем без тебя.
— Но ведь я выживала без него раньше, — сказала Тола.
Холод уже отступил от ее костей, и девушка могла сконцентрироваться на этом человечке. В нем чувствовался большой страх, но не как в Исамаре. Это была не стена страха, которая блокирует мысли, а страх, сверкающий, словно солнце утром на полях, острый и подвижный. Страх неимоверной силы, подавляющий любые другие эмоции этого человека. Она ощущала исходящую от него враждебность, которую излучают трусливые люди, когда видят смерть вокруг себя; отчаяние, вызванное их пребыванием в злобном мире, но и отсутствие желания сопротивляться ему, и готовность сдаться на его милость; желание стать его инструментом, даже если это уничтожит их. Она не чувствовала в его душе стремления к насилию. Это было что-то другое. Но она не могла понять, что именно. Что-то между желанием защитить ее и желанием причинить ей вред. Такие чувства она уже встречала раньше у молодых мужчин из долины, когда их разум метался: между страстью и страхом быть отвергнутыми. Что же это? Он был очень молод и, наверное, еще не привык к женскому обществу. Она видела его чертополохом у реки, который цепляется за твердую почву; раздражающей заусеницей, чем-то таким, что нужно выбросить, избавиться от этого. Но это ее не беспокоило. Друзей у нее не осталось, и с тех пор, как норманны сожгли ее дом, она все время была в обществе враждебно настроенных людей.