Русалочья кровь (СИ)

— Опять ты, Беляна, тосковала? Недалече так и беду накликать.
— Не могу я так, Даринушка. Тошно мне, не жизнь это. Лучше б умерла я, а как не знаю.
— Нет для нас жизни, Белянушка, и смерти нет. А за слова такие, смотри, Навь тебя накажет, хуже смерти покажется.
Развернулись сёстры и отправились восвояси, по делам своим — полуночница ночью заведовала, а полуденница днём правила. А на заре вечерней вновь свиделись, серпом жатным обменялись, символом власти своей. И так день за днём и год за годом, пока не взмолилась Беляна.
— Дай ты мне, сестрица, белый свет посмотреть, солнышко поприветствовать. Позволь на денёк с тобою местами поменяться. Людей хоть увижу, как они живут да бытуют, детки как играют. А то творится токмо жуткое под покровом ночи, окромя утех любовных. Да устала я уже те утехи подсматривать. Есть же что-то в мире большом, что нежностью да заботой зовётся.
Задумалась Дарина. Страшно ей порядок заведённый нарушить, да сестру жалко — зачахнет совсем. Да и согласилась — шагнула на ночную сторону, уступила сестре.
Радостно закружилась, завертелась Беляна, побежала навстречу рассвету и сгинула, не вернулась ни вечером, ни на следующий день. Искала её Дарина, по всему миру летала, но только серп оплавленный посреди пепелища нашла да пёрышко рыжее. Схватила она это пёрышко, а то в огонёк перекинулось и обожгло бы руки человеку, но полуденница — не человек. Погорело-погорело перо волшебное, да погасло, обычным сделалось.
Долго ли коротко, ходила Дарина по земле, бродила. Одна-одинёшенька она осталась — и ночь и день в её власти. За всем присмотри, крестьян пожури, а кого и с собой забери. Жестока она стала без сестры, так серп жатный и мелькал, жизни обрывал. Боялись люди, молились усердно, да не долетали слова их до сердца Дарины — неведома жалость была для духа бестелесного.
Не выходи в поле в полдень под паляще солнышко, не гуляй в лесу заполночь под луной, запирай двери после заката, а то явится чёрная, страшная с полумесяцем в руке сверкающим и не будет спасенья. А кто дух злобный встречал, да избежал доли незавидной, те сказывали, что висит у ней на груди то ли пёрышко рыжее, то ли огонь ярый. Да такой, что смотреть неможно.
И однажды ночью пришла Дарина в избу охотника на плач детей его беспокойных. Серпом махнула, через порог шагнула и застыла, забыла зачем пришла. Смотрела всё — висели на стене шкурки, а средь них пучок из перьев рыжих, точь-в-точь, как сама носила.
Показалась тогда полуденница во всей красе своей — пальцами костлявыми ухватила охотника за шею и в глаза уставилась. Не трону, говорит, тебя и детей твоих, ежели скажешь откуда добыл ты чудо чудное. А тот и рад был помочь, уже и не чаял как спастись.
И сказывал охотник, что за лугами да за холмами стоит высокая гора, в горе той пещера. Заходишь внутрь, а там темень, хоть глаза выколи. А потом приглядишься, светится уголок один. А там проход ещё вглубь, валуном мшистым заваленный. Подвинуть ежели камень тот, то увидишь чертоги красоты невиданной, а в них пламя подземное, ярче солнца. Одним глазком на него охотник взглянул и чуть не ослеп, еле-еле выбрался. Только и успел горсть перьев цапнуть, что на краю лежали. Уж потом и рассмотрел, что перья эти светились да искрились.
Выполнила Дарина обещание своё — не тронула охотниками с дитячками. Строго им наказала заветы предков исполнять, до полуночи двери запирать. А сама отправилась к высокой горе.
Там, где охотник седмицу шёл — она за шаг одолела. Там, где диких зверей отгонял — они сами ей кланялись да дорогу показывали. Там, где брод три дня искал — она над водой проскользнула. Так и добралась к следующей ночи.
Притомилась Дарина, присела в роще березовой, а сама на гору смотрит. А там, на вершине, пламя бьётся и мечется. А из него шары огненные свиваются, да ввысь летят. А как до звёзд достанут, так вниз рушатся и у самой земли перекидываются змеями крылатыми — по четыре крыла нетопырьих у головы, и маленькие крылышки вдоль всего хребта. Ударится такой змей о землю сырую и глядь, стоит добрый молодец — сажень косая в плечах, волосы русые, глаза яркие васильковые. Такие все красавцы, что ни в сказке сказать ни пером описать.
 
А средь молодцов нет-нет, да и мелькнет коса серебристая девичья.
Смотрит Дарина дальше и чудится ей, как будто сестра её, Беляна, в кругу пылающем стоит. Змеи огненные крылатые над головой реют, хвостами по воздуху хлещут. Добры молодцы под руки её берут и в пляс ведут. Взмахнула Беляна одной рукой и млечный путь с неба стёк прямо ей под ноги, взмахнула другой рукой — и покатилась луна, как колобок небесный, по звездной дороге. Свалилась к ногам Беляны, а та её подняла, разломила, да давай угощать змеев крылатых. Как курям им кушанье кидает, а те в полёте ловят и глотают.
А как наелись, то поднялись змеи до неба и обрушились водопадом вниз, опутали Беляну с ног до головы, вспыхнули, как костёр на сушняке. Вскочила Дарина, к сестре бросилась, да поздно уже было.
Оттащила одного гада, другого, а их там тьма тьмущая. Тогда призвала силу полуденница и обратилась вихрем иссушающим, неистовым. От земли до звёзд закрутилась воронка чёрная, разрослась, расширилась, выхватывая из земли целые деревья, поднимая пудовые камни. Раскидал вихрь могучий всех змеев в стороны, только Беляна осталась посреди поля — лежит бледная, недвижимая.
Взяла Дарина сестру за руку, а та ресницы приоткрыла и молвила:
— Ох, зачем ты пришла, сестрица? Зачем помешала?
— Да как же?! Не могла я не спасти тебя от чудищ поганых, что спалить хотели.
— Так сама я об этом попросила. Как ушла я в день заместо тебя, сестрица, так встретила солнышко яркое. И так любо оно мне было, так чудно, что не утерпел могучий Рарог, слетел ко мне ясным соколом — посмотреть, кто так свету божьему радуется. Я ему все беды свои и поведала. Усмехнулся он, крылом взмахнул пламенным да отправил меня к братьям своим меньшим, что зовутся вихрями огненными. Есть мол у них чародейство древнее, тайное, что человеком меня может сделать. Подумали огненные вихри и помочь мне решили, если поделюсь с ними лунной силой своей.
— Что же ты, Беляна, отдала всю силу?
— Отдала до последнего кусочка, сестрица, ничего не пожалела. Но родится новая луна и сильна так же будет. Не знает змеево племя, что нельзя эту силу навсегда забрать.
— И что ж дальше было?
— Поведали мне, что заклятье это жуткое и мучительное — сгореть мне надобно в огне волшебном от тысячи и одного вихря. Но не страшилась я, готова была. Тысяча змеев сразу набралась, но пока последнего искали, ты и подоспела. Не удалось до конца дело сладить.
— Что же будет с тобой, Беляна.
Покачала полуночница головой и глаза прикрыла. Щёки побледнели, светлые волосы разметались, изломались как пожухлая трава. Сидела Дарина и баюкала сестру, обнимала, гладила, колыбельную тихо напевала.
Слетел тут с горы огромный змей золотой, оземь ударился и встал молодцем статным. А на голове у самого корона сияет из самоцветов, вплетённых в узор затейливый. Владыка огненного племени то был.
— Зря ты волшбу нашу прервала, полуденница, — заговорил владыка. — Теперь ей истинным человеком никак не сделаться — застрянет она между Навью и Явью. Себя нынешнюю запамятует, жизнь прошлую забудет, а сила останется, не выгорело нутро её чародейское до конца. И будет та силушка тело человеческое мучить, думы смущать, жизни не давать
— А можно ль спасти её?
— Не остановить заклятье никак — не будет больше Беляны, а будет человек — не человек, дитя — не дитя, женщина — не женщина. Ежели найдёшь её, то приходи, подсобим, чем сможем.
Закрутился владыка колесом, рассыпался снопом искр и исчез, только его и видели. Одна искорка попала на Беляну, вздрогнула та и таять начала, как редеет туман над лесной речкой. Истончилась постепенно вся и ускользнула белым облачком из рук Дарины. А как последняя дымка растаяла, то поняла полуденница, что нет сестры её больше.
И в тот же час, в тот же миг раздался крик новорождённой девочки в далёком-далёком городе. У Ивана и Татьяны родилась долгожданная и любимая доченька — Тамара.