Любовь и пепел

— Ты скоро поедешь домой? — спросила я.
— Не знаю. — Он моргнул несколько раз, как будто это могло помочь ему увидеть будущее. — Я обещал остаться и сражаться, если поправлюсь. Но мне кажется, я больше не верю в войны. Они лишь плодят призраков, но ничего не решают.
— Извини, — ответила я, потому что не знала, что еще сказать, а затем похвалила красоту его мимозы, ведь больше здесь нечего было хвалить. — Надеюсь, ты вернешься домой к своему дереву, к своей семье.
Спустя несколько минут мы с Джинни уже стояли на улице под холодным, ярким апрельским солнцем. Мысли все еще путались, но Джинни казалась отстраненной и хладнокровной. Увидев то же, что и я, она будто бы сумела немедленно от этого отстраниться, как от ночного кошмара. У меня так пока не получалось, и не знаю, получится ли вообще когда-нибудь. Я хотела спросить, сколько времени ей понадобилось, чтобы нарастить такую толстую кожу, и попросить рассказать, что она делает, если дурным мыслям все же удается проникнуть под нее. Но мы пока еще не были настолько близкими подругами.
Мы попрощались, и она быстрым шагом ушла по своим делам, может быть, на тайную встречу, а может, писать историю о сегодняшнем дне. Но это точно было что-то важное.
Я тоже хотела быть полезной в этой войне, но так и не придумала как. Я приехала, чтобы писать, но журналисты уже были буквально повсюду, и все гораздо опытнее меня. В каком-то смысле даже просто находиться здесь, не отворачиваясь, наблюдать за происходящим и все записывать было уже достаточно важно. Но что потом? Хватит ли у меня смелости послать статью в «Колльерс», если я ее закончу? Как мне выделиться среди этой толпы журналистов, освещающих одни и те же битвы и трагедии, когда я даже не уверена, получится ли у меня рассказать что-то новое, такое, о чем еще никто никогда не писал?
Ближе к вечеру я сидела в номере, погруженная в свои мысли, томик «Песен невинности и опыта» Блейка лежал у меня на коленях, а холодный чай ждал на столике рядом. В какой-то момент глаза стали слипаться. Когда я проснулась, было уже за полночь. Вся комната погрузилась в кромешную тьму, а за дверью в коридоре послышались робкие шаги. Я услышала стук. Затем шепот:
— Геллхорн, ты не спишь?
Я напряглась.
— Геллхорн, это я. Открой. Нам надо поговорить.
Я боялась издать хоть малейший звук, закрыла глаза, прислушиваясь.
— Марти, — прошипел голос.
Через несколько мучительных мгновений я услышала удаляющиеся шаги Эрнеста и только тогда осмелилась выдохнуть. Перекатившись к стене, я прикоснулась к ней рукой, ощущая, как внутри бежит по трубам вода, словно кровь по венам.
Иногда мне казалось, что так я могу проникнуть в любые номера: в некоторых люди спят, свернувшись калачиком, или листают страницы журналов, в других пьют в темноте и одиночестве. Отель представлялся мне чем-то вроде пчелиных сот, где все мы были связаны друг с другом. Самым удивительным в этой поездке было то, что я, пожалуй, впервые встретила близких мне по духу людей. Я стала частью чего-то значимого.
К тому же все вокруг осознавали, насколько великой была эта революция, пожалуй, самым важным моментом в истории для моего поколения. И я была частью происходящего. Это просто невероятно! Нельзя позволить испортить все, особенно сейчас, когда я уже так близка к разгадке, к осознанию того, что для меня важно, чего я хочу от жизни, кем на самом деле являюсь.
Испания дала мне шанс обрести работу и голос. Броситься в чьи-нибудь объятия сейчас было бы серьезной ошибкой, в объятия к Эрнесту — тем более. Я не могла потерять нашу дружбу и взаимопонимание. Только не в этот раз. И дело не в сексе. Сложно было представить себе отношения с таким мужчиной. Он был звездой. Стоило ему заговорить, как все замолкали. Его нацарапанные депеши, кажущиеся невразумительными на первый взгляд, приносили по пятьсот долларов каждая. У меня было пятьдесят долларов на счету, и я понятия не имела, хватит ли у меня таланта заработать еще.
Я снова перевернулась на спину и уставилась в потолок, в мерцающую темноту. Эрнест, наверное, уже дошел до своего номера и, сидя на краю кровати, снимал ботинки. Возможно, потянулся за фляжкой, сбитый с толку или просто уставший, готовый покончить с женщинами и неприятностями, которые они доставляли.
 
Я не хотела превращаться в проблему. Факт оставался фактом: Эрнест мог затмить меня, даже не стараясь, он светил ярче, чем любое солнце. Он слишком знаменит, слишком талантлив и слишком уверен в своих действиях. К тому же он слишком женат, слишком погружен в жизнь, которую построил в Ки-Уэсте. Этот человек был слишком энергичным, слишком ослепительным.
Он был Эрнестом Хемингуэем.
  
Глава 15
 
— Нам придется пробежаться, — сказал Эрнест. Мы вышли на открытую часть улицы — примерно двадцать пять ярдов среди разрушенных бомбежками зданий. — Снайперам нравится это место. Каждый день здесь умирают два или три человека.
Я лишь кивнула, почувствовав ком в горле. Он поправил охотничью шапку и наклонился вперед, согнувшись так сильно, что я испугалась, не упадет ли он, но обошлось. Добравшись до противоположной стороны, Эрнест жестом показал, чтобы я следовала за ним. Ноги так дрожали, что было непонятно, можно ли заставить их двигаться, но все же я бросилась вперед.
Я добежала до спасительной стены и присела возле нее, чувствуя, как кровь стучит в висках; меня охватила эйфория. И он тоже это чувствовал. Ощущение, как будто сбежал от смерти и ее косы. Энергия пульсировала между нами, как в ту ночь в номере.
Мы прошли по улице мимо шестиэтажного здания, фасад которого оказался полностью разрушенным. Было что-то постыдное в том, как мы разглядывали чужие шкафчики с фарфором, кровати, кресла с подголовниками, ванны и различные вещи, разбросанные или лежавшие на своих местах. Некоторые квартиры выглядели нетронутыми, если не считать того, что у них отсутствовала передняя стена. Здание напоминало заброшенный кукольный домик в натуральную величину, в который можно зайти и обустроить все для себя.
«Дом должен быть раем, надежной крепостью, — подумала я. — Еще одно доказательство того, что нужно находиться рядом с людьми, на которых можно положиться, которые смогут заменить тебе стены». Это была моя первая война, и я еще так мало знала. Но этотурок успела усвоить.
Мы вышли на Пасео Росалес — мадридскую версию Парк-авеню, некогда самое шикарное место в городе, теперь превратившееся в руины. Перед нами возвышалось обшарпанное здание, в котором голландский кинорежиссер Йорис Ивенс готовил отснятый материал для документального фильма о войне; у него уже и название было: «Испанская земля».
Мы поднялись по темной лестнице. Из окон верхних этажей видны были весь Каса де Кампо и линия фронта. Вот почему Ивенс был в таком восторге, когда нашел это место для съемок. Оттуда отлично просматривалась вся долина, с ее зелеными холмами и неподвижными соснами. Можно было разглядеть следы, оставленные пехотинцами на пересеченной местности, и даже заглянуть в окопы, где мужчины, похожие на пыльных игрушечных солдатиков, сидели, склонившись над своими автоматами.
Прямо на балконе Ивенс и его оператор соорудили нечто вроде смотровой площадки, подняв телеобъектив на подставку, собранную из старой мебели и ящиков. Чтобы замаскировать камеру, ее обмотали тряпками и ненужными занавесками.
— Любой отблеск солнца на линзе может привлечь снайпера и выдать наше местоположение, — объяснил Эрнест, когда мы отошли вглубь квартиры.
Туда не проникал ветер, поэтому там было теплее, хотя большую часть передней стены разрушили, а почти все окна выбили. Я сняла пальто и села между Эрнестом и Мэттьюсом, прислонившись к стене. Херб протянул мне кувшин с водой. Мы смотрели через разбитые стекла туда, где шла война. Ощущение безопасности и отдаленности создавало странное впечатление. Вот взорвалась граната, взметнув в небо фонтан земли и обломков. Несколько человек упали, оглушенные взрывом, и не поднялись. Я впилась в них взглядом, ожидая, когда они зашевелятся, но они не двигались.