Девятнадцать стражей (сборник)

Глинн впервые услышал словечко «водогляд», когда ему было восемь лет. Все четыре старших сына Джельена и Лары Тамро в силу удивительного стечения обстоятельств оказались навигаторами и в довольно раннем возрасте обрели свои корабли, причем самому старшему, Ройсу, досталась «Хохотунья», ранее принадлежавшая Риггеру Малене, покойному главе соперничавшей с «Домом Тамро» торговой компании. Эта неслыханная удача позволила Джельену Тамро за несколько лет подмять под себя всю торговлю в окрестностях Лейстеса, а также запустить хваткие щупальца в воды отдаленной Лазурной гавани, где клиенты ходили косяками в любое время года. От Глинна – не то в шутку, не то всерьез – ожидали того же дара, которым были наделены его братья. Но месяцы и годы сменяли друг друга, он рос обычным ребенком, и лишь когда шутки о пятом навигаторе уже всем наскучили, случилось странное.
Лара взяла младшего сына с собой, отправившись на пристань, чтобы встретить фрегат Ройса, и там мальчик от скуки принялся бросать в воду собранные по дороге камешки. «Хохотунью» удалось подвести к причалу только с третьей попытки, потому что она вдруг начала дергать всеми парусами, обрывая снасти, и тем самым привлекла к себе всеобщее внимание. Взбешенный Ройс слетел по трапу, будто сам Великий шторм, и, к величайшему удивлению вольных и невольных зрителей, обрушился на младшего брата с обвинениями в том, что именно из-за него живой фрегат вел себя столь непривычным образом.
«Что ты сделал? – кричал он. – Дрянной маленький водогляд, как ты это сделал?!»
Глинн, конечно, разревелся. Он понятия не имел, что произошло, но одно понял сразу: брат его ненавидит и боится. На следующий день грозный Джельен Тамро позвал сына к себе в кабинет и завел с ним разговор о море и моряках.
«Есть такие люди, – сказал Джельен, – которые не могут ни управлять фрегатами при помощи единения душ, ни читать в их рыбьих сердцах мысли и чувства, но все-таки они гораздо теснее всех прочих связаны с Океаном… нет, не с ним. С водой. Их так и называют – водогляды. Они встречаются чрезвычайно редко, я вот за всю свою жизнь ни одного не видел, и мой отец тоже. Но если верить тому, что рассказывал дед, водогляды способны видеть и слышать то, что происходит очень-очень далеко, и еще их иногда посещают видения о прошлом». «Значит, они помогают людям?» – спросил Глинн. Отец, против всех его ожиданий, помрачнел и ответил: «Ты еще слишком мал, чтобы понять одну простую и страшную вещь: Океан и Великий шторм – не одно и то же. Океан нам не враг, он просто нас не замечает, как шаркат не замечает мальков размером с полмизинца, которые бесстрашно снуют возле самой его морды. А вот Великий шторм – совсем другое дело. Когда он на тебя глядит из грозовых туч, из бушующих волн, ты сразу вспоминаешь о своем месте в этом мире, о том, что в любой момент твоя жизнь может закончиться, а что будет дальше – Сады Эльги или Крабьи луга? – только самому Шторму известно. Водогляд – он как Шторм, только маленький. Он денно и нощно, одним лишь своим присутствием, напоминает о том, чего помнить не нужно, если не хочешь сойти с ума». Тут осекся, вспомнив, с кем говорит и почему, но было уже поздно – маленький Глинн все усвоил и решил, что проклят от рождения.
– Эй, подождите!
– Чего тебе? Мы уходим из Ниэмара, нет времени болтать.
– В Облачный город?
– Да.
– А меня возьмете с собой? Я заплачу!
Низкорослый лысоватый моряк оценивающе уставился на Глинна, хмыкнул и приподнял бровь, но ничего не сказал. Глинн затаил дыхание. За последние три часа он исходил Ниэмарский порт вдоль и поперек, напугал полтора десятка фрегатов, узнал немало нового, но малоприятного о самом себе. «Роза ветров» – готовая к отплытию торговая «бочка» у близлежащего причала, к которой и направлялся этот коротышка, – была его последним шансом покинуть Ниэмар раньше, чем до Эллекена дойдет, что студент Тамро не собирается ничего объяснять.
– Зачем тебе в Облачный город? Хочешь попроситься на службу к Белой ведьме?
 
– Нет-нет. Мне вообще-то нужно в… Альтимей. – Глинн чуть помедлил, называя свою истинную – или почти истинную – цель. А если этот незнакомец спросит, что ему понадобилось в Эльгой забытом месте, расположенном в стороне от торговых путей? Ведь среди людей моря, как он помнил с детства, многие чувствовали ложь… – Из Ниэмара туда не попасть, вот я и решил направиться сначала в Облачный город.
– Разумно, – сказал моряк, и его лицо вдруг приобрело отрешенное, слегка пугающее выражение. Глинн знал, что это значит, но уже успел забыть, каким тяжелым становится взгляд члена команды, когда его глазами смотрит сам фрегат. – А койка в кубрике тебя устроит? Мы пассажиров не возим, знаешь ли, кают свободных нету. Я и сам вместе с матросами ночую, хоть зовусь помощником шкипера.
Глинн от радости потерял дар речи и закивал, чувствуя, как на губах рождается широкая улыбка, которой позавидовал бы шаркат. Получилось! У него получилось! И даже если путешествие на «Розе ветров» будет стоить ему большей части тех денег, что удалось собрать, он станет ближе к Жемчужной гавани, чем кто бы то ни было!
– Двадцать пять лемаров, – сказал помощник шкипера «Розы ветров», и эта цена была в два раза меньше той, которую втайне опасался услышать Глинн. – Давай-ка за мной, пока капитан не передумал. Нам еще не приходилось брать на борт водоглядов, но, клянусь свистком Великого шторма, все когда-то происходит впервые!
– Водогляд. В огромном городе, где тысячи нищих, о которых никто не будет плакать, и сотни молодых и здоровых бездельников-студентов, только и мечтающих о приключениях, ты выбрал именно водогляда, Катри. Это как, забери меня Шторм, называется?
– Успокойся, шкипер. Прежде всего, не я его выбрал, а он остановил меня сам, на причале, за четверть часа до того, как мы собирались уходить из Ниэмара пустыми. И, раз уж на то пошло, не стоило бы тебе забывать о том, что слухи расходятся быстро. Уже ни для кого не тайна, что на границе Симмера и Изумрудных островов опять полыхает пожар, и туда по доброй воле сунется только ненормальный. На меня смотрели косо, когда я говорил, что мы идем в Облачный город через Симмер… Пора заняться чем-то другим, дружище Карион. Ты ведь меня понимаешь?
– Ну да, понимаю. Жаль… это было очень прибыльное дело.
– И мы неплохо на нем заработали, хвала Шторму.
– Ты прав.
– Я всегда прав. Главное теперь, чтобы наш юный друг не догадался, что к чему, пока мы не прибудем в Диннат. Ты уж позаботься, чтобы «Роза» не выдала себя и нас, а то может случиться беда – если она почует водогляда на борту, когда мы будем посреди открытого моря, придется пойти на крайние меры.
– Об этом можешь не беспокоиться. Мне еще ни разу не приходилось выбрасывать за борт товар… особенно тот, который можно продать втридорога.
Шкипер «Розы ветров» и его помощник были похожи друг на друга почти как братья – оба низенькие, лысеющие, с широкими плечами и сильными ручищами. Еще они оказались немногословны – и, как Глинн вскоре убедился, вся команда состояла из угрюмых молчунов. Его это не удивило, он помнил с юных лет, по рассказам отца и братьев, что навигатор всегда подбирает людей, с которыми у него много общего, и потому команды рыбокораблей, как правило, очень дружны и работают слаженно, словно краффтеровские механизмы. Он как-то задумался о том, что будет, если навигатором фрегата станет по-настоящему плохой человек, но история с Ройсом и «Хохотуньей» приключилась раньше, чем нашелся повод с кем-то об этом поговорить.
Он обрадовался, когда Катри, безмолвно посовещавшись со своим капитаном, позволил ему взойти на борт «Розы ветров», но в глубине души все еще не верил в удачу – ведь водогляды вызывали неприязнь, в первую очередь, у самих кораблей, а не у их экипажей, состоявших из людей или магусов. Все сомнения оказались напрасными: «Роза ветров» не обратила на гостя никакого внимания, как будто его не существовало. Он поднялся по трапу, и ничего не случилось; он поздоровался с капитаном, удостоился хмурого кивка, и опять ничего не случилось; молодой рыжий матрос со сломанным носом провел его в кубрик и указал на одну из коек… и снова ничего особенного не произошло. Когда он плыл в Ниэмар, все было совсем иначе, и каждый день на борту мог оказаться последним днем его жизни, потому что фрегат никак не желал смириться с его присутствием.