Айвенго (с иллюстрациями)
— Чтоб меня черт побрал и засадил в Ифрин заодно с душами Одина
и Тора 2, — проговорил в раздражении Седрик.
Он, вероятно, произнес бы еще несколько фраз в том же духе, но их беседа
была прервана грубым голосом Урфриды — той старухи, что жила в уединенной башенке.
— Что это значит, милочка? — обратилась она к собеседнице Седрика.
— Так-то ты платишь мне за мою доброту, за то, что я позволила тебе выйти
1 И вам, преподобный отец! (лат.)
2 Тор — древнегерманский бог грома и молнии.
260
айвенго
из темницы? Святого человека довела до того, что он начал ругаться, чтобы
избавиться от приставаний еврейки!
— Еврейки! — воскликнул Седрик, придираясь к случаю, чтобы как-нибудь улизнуть от обеих. — Дай мне пройти, женщина! Не задерживай меня.
Я только что исполнил святой долг и не хочу оскверняться.
— Иди сюда, отец мой, — сказала старуха. — Ты не здешний и без прово-жатого не выберешься из замка. Поди сюда, мне хочется с тобой поговорить.
А ты, дочь проклятого племени, ступай к больному и ухаживай за ним, пока
я не ворочусь. И горе тебе, если осмелишься еще раз уйти оттуда без моего
разрешения!
Ревекка скрылась. Урфрида, уступая ее мольбам, позволила ей уйти из башни, а затем приставила ее ухаживать за раненым Айвенго. Ревекка хорошо понимала, какая опасность угрожает пленным, и не упускала ни малейшего случая
что-нибудь сделать для их спасения. Услышав от Урфриды, что в этот безбожный замок попал священник, она надеялась на его защиту заключенных. Для
этого она и поджидала в коридоре мнимого монаха. Но мы видели, что попытка
ее кончилась неудачей.
ГЛАВА XXVII
«Во всем, что ты б сказать могла,
Должны быть грех, печаль и стыд.
Известны все твои дела…
Но что ж преступница молчит?»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
«Я стала жертвой новых бед —
От них душа еще мрачней;
А у меня и друга нет —
Кто б мог внимать тоске моей;
Но выслушай — и дай ответ
На исповедь моих страстей».
Дж. Крабб 1, Дворец правосудия
огда Урфрида криками и угрозами прогнала Ревекку обратно в комнату больного, она насильно потащи-ла за собой Седрика в отдельную каморку и, войдя туда, крепко заперла дверь. После этого она достала с полки
флягу с вином и два стакана, поставила их на стол и сказала скорее тоном утверждения, чем вопроса:
— Ты сакс, отец мой? — заметив, что Седрик не торо-пится с ответом, она продолжала: — Не спорь, не спорь. Звуки родного языка
сладки для моих ушей, хотя и редко я их слышу, разве только из уст жалких
1 Крабб Джордж (1754 –1832) — английский поэт. В поэмах изображал жизнь английской деревни на рубеже XVIII–XIX вв.
262
айвенго
и приниженных рабов, на которых гордые норманны возлагают лишь самую
черную работу в этом доме. А ты сакс, отец, и хотя служитель божий, а все-таки свободный человек. Приятно мне слушать твою речь.
— Разве священники из саксов не заходят сюда? — спросил Седрик. —
Мне кажется, их долг — утешать отверженных и угнетенных детей нашей земли.
— Нет, не заходят, — отвечала Урфрида, — а если и заходят, то предпо-читают пировать за столом своих завоевателей, а не слушать жалобы своих
земляков. Так, по крайней мере, говорят о них, сама-то я мало кого вижу. Вот
уже десять лет, как в этом замке не бывало ни одного священника, исключая
того распутного норманна, который был здесь капелланом и по ночам пьян-ствовал вместе с Реджинальдом Фрон де Бефом. Но и он давно отправился на
тот свет давать Богу отчет в своей пастырской деятельности. А ты сакс, да еще
саксонский священник, и мне нужно задать тебе один вопрос.
— Да, я сакс, — отвечал Седрик, — но недостоин звания священника.
Отпусти меня, пожалуйста! Клянусь, что я вернусь сюда или пришлю к тебе
другого духовника, более меня достойного выслушать твою исповедь.
— Погоди еще немного, — сказала Урфрида, — скоро голос, который
ты слышишь, замолкнет в сырой земле. Но я не хочу уходить туда без исповеди в своих грехах, как животное. Так пусть вино даст мне силы поведать тебе
все ужасы моей жизни.
Она налила себе стакан и с жадностью осушила его до дна, как бы опасаясь
проронить хоть одну каплю. Выпив вино, она подняла глаза и проговорила:
— Оно одурманивает, но ободрить уже не может. Выпей и ты, отец мой, иначе не выдержишь и упадешь на пол от того, что я собираюсь рассказать тебе.
Седрик охотно отказался бы от такого зловещего приглашения, но ее
жест выражал такое нетерпение и отчаяние, что он уступил ее просьбе и отпил большой глоток вина. Словно успокоенная его согласием, она начала
свой рассказ.
— Родилась я, — сказала она, — совсем не такой жалкой тварью, какой
ты видишь меня теперь, отец мой. Я была свободна, счастлива, уважаема, любима и сама любила. Теперь я раба, несчастная и приниженная. Пока я была
красива, я была игрушкой страстей своих хозяев, а с тех пор как красота моя
увяла, я стала предметом их ненависти и презрения. Разве удивительно, отец
мой, что я возненавидела род человеческий и больше всего то племя, которому я была обязана такой переменой в моей судьбе? Разве хилая и сморщенная
старуха, изливающая свою злобу в бессильных проклятиях, может забыть, что
когда-то она была дочерью благородного тана Торкилстонского, перед которым трепетали тысячи вассалов?
— Ты дочь Торкиля Вольфгангера! — сказал Седрик, пятясь от нее. —
Ты… ты родная дочь благородного сакса, друга моего отца и его ратного
товарища?
— Друг твоего отца! — воскликнула Урфрида. — Стало быть, передо
мной Седрик по прозвищу Сакс, потому что у благородного Херварда Ротер-
глава xxvii
263
вудского только и был один сын, и его имя хорошо известно среди его соплеменников. Но если точно ты Седрик из Ротервуда, что означает твое монашеское платье? Неужели и ты отчаялся спасти свою родину и в стенах монастыря
обрел пристанище от притеснений?
— Все равно, кто бы я ни был, — сказал Седрик. — Продолжай, несчастная, свой рассказ об ужасах и преступлениях. Да, преступлениях, ибо то, что
ты осталась в живых, — преступление.
— Да, я преступница, — отвечала несчастная старуха. — Страшные, черные, гнусные преступления тяжким камнем давят мне грудь, их не в силах
искупить даже огонь посмертных мучений. Да, в этих самых комнатах, запят-нанных чистой кровью моего отца и моих братьев, в этом доме я жила любов-ницей их убийцы, рабой его прихотей, участницей его наслаждений. Каждое
мое дыхание, каждое мгновение моей жизни было преступлением.
— Несчастная женщина! — воскликнул Седрик. — В то время когда друзья твоего отца, молясь об упокоении души его и всех его сыновей, не забы-вали в своих молитвах помянуть имя убиенной Ульрики, пока все мы опла-кивали умерших и чтили их память, ты жила! Жила, чтобы заслужить наше
омерзение и ненависть… Жила в союзе с подлым тираном, умертвившим всех, кто был тебе всего ближе и дороже, с тираном, пролившим кровь младенцев, чтобы не оставить в живых ни одного отпрыска славного и благородного рода
Торкиля Вольфгангера. Вот с каким злодеем ты жила… да еще предавалась на-слаждениям беззаконной любви!
— В беззаконном союзе — да, но не в любви, — возразила старуха, — скорее в аду есть место для любви, чем под этими нечестивыми сводами. Нет, в этом я не могу упрекнуть себя. Не было минуты, даже в часы преступных
ласк, чтобы я не ненавидела Фрон де Бефа и всю его породу.
— Ненавидела его, а все-таки жила! — воскликнул Седрик. — Несчастная! Разве у тебя под рукой не было ни кинжала, ни ножа, ни стилета? Счастье твое, что тайны норманнского замка — все равно что могильные тайны!