Столичный доктор. Том V (СИ)

  
Столичный доктор. Том V
   
Глава 1
 
РИГА. К. Ренгартенъ, совершающiй пѣшкомъ путешествiе вокругъ свѣта, прислалъ въ «Rig. Tag.» слѣдующую телеграмму изъ Иркутска: «Завтра истекаетъ второй годъ моего странствованiя вокругъ свѣта. До сихъ поръ я прошелъ 10,802 вѣрсты. Я здоровъ и отправляюсь въ Пекинъ».
ПАРИЖЪ. Неслыханной силы ураганъ прошелъ надъ центральной частью Парижа. Убытки громадны. Деревья вырывались съ корнями, много раненыхъ.
— Имя, отчество? Фамилия?
— Евгений Александрович Баталов.
Рыбьи глаза жандарма Гусева равнодушно смотрели сквозь меня — складывалось впечатление, что подобных допросов у него было несколько тысяч, такой вот бесконечный, бесчеловечный конвейер.
Перед тем, как прозвучат следующие анкетные вопросы, я решил, что во времена душителей свободы могу и сам интересоваться в чем дело. Та сторона стола монополию на это еще не получила.
— Можно вопрос?
— Задавайте.
Гусев разложил письменные приборы на столе, достал из портфеля несколько листков бумаги, подвинул ко мне пепельницу.
— Курите?
— Нет, не курю. Почему мной занимается целый штаб-офицер жандармов? Почему не полицейский дознаватель?
— Отвечаю, — Гусев достал пачку папирос, спички. Закурил. — Потому, что на месте преступления найдена литература террористического толка. Некоторые книги… С дарственными надписями лиц, находящимися в розыске. Особо опасные преступники.
Я потер глаза, произнес свою заветную фразу. «Чок». Время замедлилось, стало тягучим. Прямо сейчас я мог ударить Гусева в точку под ухом, и он бы отключился. Даже не увидел бы мой удар. Потом бы я спокойно прошествовал отсюда — положил бы охрану на выходе и вперед, в пампасы. Сначала в Европу, потом и вовсе куда-нибудь в Австралию. Ни тебе мировых войн, ни испанки с тифом… Про революции с коллективизациями, репрессиями, расстрелами и вовсе можно забыть. Два быстрых вдоха и выдоха, я опять произношу «Чок». Время снова входит в свой обычный ритм, Гусев даже не успел закончить первую затяжку.
— Итак, господин Баталов, потрудитесь объяснить следствию, где вы были вчера в период с десяти вечера по час ночи. И в чем причина вашего вчерашнего конфликта с доктором Винокуровым, когда вы изволили кричать на своего подчиненного. И даже устроили с ним драку.
Я с ним устроил?!?
Нужно взять паузу. И все обдумать. Тут очень-очень тонкий лед — легко провалиться. Побег не выход — Лиза с ребенком, «Русский медик», скорые по всей стране… Нет, я теперь за все это отвечаю. Значит, нужно решать проблему административными методами. Увы, никого из моих покровителей — ни Сергея Александровича, ни Зубатова из охранки — в Москве уже нет. Уехали на повышение в Питер. Прикрыть некому. Доказывать этим «гусевым» что-либо бессмысленно, только прицепятся к чему-нибудь и начнут крутить-вертеть. Палочную систему не в двадцатом веке придумали.
— Потрудитесь обращаться ко мне Ваше сиятельство.
Гусев поперхнулся табачным дымом, закашлялся.
— Вы что же… князь?
— Да, князь. Восстановлен в княжеском достоинстве именным указом от двадцать седьмого августа сего года.
Жандарм побледнел, начал быстро сворачиваться. Убрал папиросы в карман, разорвал протокол. Смел обрывки в корзину.
— Мне нужно навести справки. Вас проводят.
Я заулыбался. В кои веки оказался кстати мой княжеский статус. Ни тебе имений, ни денег с бриллиантовыми табакерками — а пригодилось всё же. Допрашивать, а тем более судить такого — это не баран чихнул. Вон, князь Феликс Юсупов целого царского фаворита Распутина укокошил. В составе группы лиц по предварительному сговору. И что же? Судили его? Посадили в тюрьму, или, может, быть отправили на каторгу? Нет, всего лишь сослали на годик в личное имение. Правда, это все будет в шестнадцатом году, в момент краха монархии. Да и случится ли теперь этот крах? Бабочек за пару лет в прошлом я придавил немерено. Кстати, а с Великим князем Дмитрием Павловичем, который с Юсуповым и Пуришкевичем старца укокошил, я хорошо знаком. Забавный мальчуган, только русского языка почти не знает.
 
— Чему вы улыбаетесь, Ваше сиятельство? — Гусев остановился в дверях, повернулся ко мне.
— Солнышко из-за туч вышло, — я кивнул в сторону окна. — Один мудрый китаец научил меня радоваться в жизни самым простым вещам.
* * *
Железная дверь с лязгом захлопнулась за моей спиной. Я остался один в полумраке камеры Таганской тюрьмы. Сырость и затхлость ударили в нос. Я медленно осмотрелся, пытаясь привыкнуть к тусклому свету, проникающему сквозь зарешеченное окошко под потолком.
Каменные стены, покрытые плесенью и грязью, словно шептали о судьбах тысяч узников, прошедших через это место. Узкая деревянная койка у стены, тонкий матрас из соломы, колченогий стол и шаткий табурет — вот и вся обстановка. В углу — зловонная параша. Я поморщился от мысли, что придется ею пользоваться.
Опустившись на койку, тяжело вздохнул. Как же так вышло? Еще вчера я был уважаемым доктором, лечил людей, спасал жизни. А сегодня? Арестован по подозрению в убийстве Винокурова-старшего. Кто же его так порезал, что кишки вывалились? Тут явно что-то личное. Так убивают в ярости, не думая ни о чем.
Мысли путались.
За стенами камеры слышались шаги надзирателей, крики заключенных. Да уж, такое звуковое сопровождение — самое оно для усиления чувства безысходности. Монотонность и безразличие, унылее этого сочетания придумать что-нибудь трудно.
Я встал и подошел к окну, приподнялся на цыпочки, чтобы выглянуть наружу. Солнце, как по заказу, скрылось за тучами — осталось серое московское небо. Циклон, однако.
Где-то там, за этими стенами, течет обычная жизнь. Люди спешат по своим делам, смеются, любят, мечтают. А я здесь, в каменном мешке, отрезанный от мира. Узник замка Иф, туды его в качель. Придавят сейчас жандармы в желании поставить галочку — и готово. В Москве революционеров почти не осталось, разбежались как тараканы. А начальство результат требует. Где его взять, если остатки «Народной воли» по цюрихам и лондонам давно рассосались?
Мои размышления прервал лязг открывающейся кормушки в двери. Грубый голос надзирателя прохрипел: «Обед!» Я поднялся с койки и подошел к двери.
Через кормушку мне протянули жестяную миску с каким-то мутным варевом и кусок черного хлеба. Я взял это подобие еды и вернулся к столу. Запах от посудины заставил меня поморщиться — смесь прогорклого жира и подгнивших овощей. Сев на шаткий табурет, я стал разглядывать содержимое миски. В жиже серо-буро-козявчатого цвета плавали неопознанные комки.
Исключительно в исследовательских целях я попробовал это блюдо. В тайских макашницах и не такое иной раз предлагали, а начнешь есть — и ничего, вполне пристойно. Но чуда не случилось. Вкус оказался таким же отвратительным, как и запах. Пресная дрянь с привкусом прогорклого масла. Не напрасно каждый уважающий себя арестант таскает с собой соль и перец. Посолил погуще, перчику жахнул от всей души, чтобы до стадии «огнедышащий дракон» немного оставалось — и что угодно съесть можно. Я отставил миску прочь, попробовал хлеб. Он оказался одновременно черствым и кислым. Отломив кусочек, я макнул его в суп, надеясь хоть как-то улучшить его вкус. Тщетно. Питаться этим невозможно. Вероятно, если дня три сурово поголодать, и такое добро в ход пойдет, но извините, у меня еще о вчерашнем банкете память свежа.
Ну и сразу набежали воспоминания о ресторанах Москвы, Питера, Варшавы, Берлина. Вышколенные официанты, накрахмаленные скатерти, изысканные приборы, фарфоровые тарелки… Это я еще Вольфсгартен с его бесконечным винным погребом не вспоминал. Пожалуй, приберегу эти мемуары на обед.
* * *
Камера в таганской тюрьме — ни разу не Лефортовский замок, но как оказалось и тут можно жить. Лязгнула кормушка, внутрь заглянул надзиратель. Или контролер? Цирик, короче. Пора осваивать феню. Возьму себе погоняло Хирург. Хотя нет, не стоит, у меня стойкая ассоциация с косноязычным байкером. Буду Князем. Стану козырным блатарем, заведу себе гитару и начну петь про Владимирский централ ночи темные. А кто сказал, что легко будет?