«Ураган» с острова Наварон

— Впервые слышу.
— Услышите, мой мальчик, еще услышите.
— Но… но этому Мэллори. Зачем ему все это?
 — А вы спросите у него сами при встрече сегодня ночью.
— При встрече? Он что, будет здесь?
— Да. Если, — добавил Виз, помрачнев, — доживет.
Нойфельд вместе со следовавшим за ним Дрошни энергичным, уверенным шагом прошел в радиостанцию, холодную ветхую хижину, в которой стоял стол, два стула и большой портативный передатчик. Немецкий капрал, сидевший за рацией, встретил их вопросительным взглядом.
— Свяжитесь со штабом седьмого танкового корпуса, что у моста через Неретву, — распорядился Нойфельд. Он пребывал в прекрасном расположении духа. — Я буду говорить лично с генералом Циммерманном.
Капрал понимающе кивнул, выстучал позывной сигнал и через несколько секунд получил ответ. Капрал прислушался и взглянул на Нойфельда. — Генерал сейчас выйдет на связь.
Нойфельд потянулся за наушниками и кивком головы указал на дверь. Капрал встал и вышел, а Нойфельд уселся на освободившееся место и надел наушники. Через несколько секунд сквозь треск и радиопомехи послышался голос, и Нойфельд машинально выпрямился на стуле.
— Здесь гауптман Нойфельд, герр генерал. Англичане вернулись. Они доставили информацию о том, что дивизия партизан в Зеницком Капкане ожидает крупномасштабное наступление с юга, по мосту через Неретву.
— Ах так?— Генерал Циммерманн, удобно расположившийся на вращающемся стуле в передвижной радиостанции, укрытой в полосе деревьев к югу от моста через Неретву, не пытался скрыть удовлетворения. Брезентовый тент был откинут, и генерал снял фуражку, чтобы в полной мере насладиться бледными лучами весеннего солнца. — Интересно, очень интересно. Что-нибудь еще?
— Да. — Голос Нойфельда прерывался металлическим треском. — Они просят, чтобы их переправили самолетом в надежное место. В глубь расположения наших войск или даже в Германию. Здесь они чувствуют себя не очень… з-э… уютно.
— Ну-ну-ну. Значит, вот как. — Циммерманн замолк и, подумав, продолжал: — Вы полностью информированы о ситуации, гауптман Нойфельд? Вы сознаете сопряженные с этой затеей…  м-м… тонкости?
— Да, герр генерал.
— Тогда я должен подумать. Подождите минуту.
Циммерманн принялся неторопливо поворачиваться на стуле то в одну, то в другую сторону, обдумывая  решение. В рассеянности он стал обозревать пространство, покрытое лугами вплоть до южного берега Неретвы, и переброшенный через нее мост. На противоположном берегу за травянистой равниной возвышались скалы — передовая линия обороны партизан полковника Ласло. Повернувшись на восток, он скользнул взглядом по зеленовато-белой быстрине Неретвы и заросшим травой берегам, которые сужались, постепенно исчезая из вида возле излучины, где начиналось скалистое ущелье. Еще один небольшой поворот и перед ним открылась панорама соснового леса, который, на первый взгляд, выглядел безлюдным и весьма безобидным. Но только на первый взгляд, ибо опытный глаз смог бы различить множество темных очертаний прямоугольной формы, искусно прикрытых маскировочными средствами как от наблюдения с воздуха, так и с северного берега Неретвы. При виде этих закамуфлированных передовых отрядов его танковых дивизий у генерала Циммерманна созрело решение. Он взял микрофон.
— Гауптман Нойфельд? Я решил действовать следующим образом и прошу вас в точности выполнять мои указания…
Дрошни снял с головы параллельные наушники и с сомнением обратился к Нойфельду. — Кажется, генерал  требует от нас слишком многого.
— Генерал Циммерманн всегда знает, что делает, — успокоил его Нойфельд. — Он прекрасно разбирается в психологии людей, подобных капитану Мэллори, я бы сказал на все сто процентов, и никогда не ошибается.
— Надеюсь, что это так. — Голос Дрошни прозвучал неуверенно. — Приходится надеяться. Ради нас же самих. — Они вышли. Нойфельд сказал радисту: — Капитана Мэллори ко мне. И сержанта Баера.
Мэллори прибыл и застал у Нойфельда Дрошни и Баера. Нойфельд говорил кратко, по-деловому.
 
— Мы решили предоставить вам самолет на лыжах — единственный тип, способный совершить посадку в этих чертовых горах. Вы сможете поспать несколько часов — вылет после четырех. Вопросы есть?
— Где взлетная полоса?
— Не полоса, а площадка в лесу. В километре от сюда. Еще что?
— Ничего. Помогите нам выбраться отсюда, вот и все.
— Не стоит беспокоиться из-за этого‚ — с нажимом сказал Нойфельд. — Моя единственная цель — проследить, чтобы вы благополучно улетели. Откровенно говоря, Мэллори, ваше присутствие причиняет мне неудобство, и чем скорее вы покинете нас, тем лучше. Мэллори утвердительно кивнул и вышел из хижины. Нойфельд повернулся к Баеру. — У меня для вас маленькое поручение, сержант Баер. Маленькое, однако очень важное. Слушайте внимательно…
Мэллори пересек территорию лагеря с сосредоточенным лицом и подошел к гостевой хижине. Из нее с  хмурым видом появился Андреа и, не останавливаясь, молча прошел мимо, окутанный клубами дыма от очередной  сигары.  Мэллори вошел в хижину, где Петар в очередной раз наигрывал югославский вариант песни «Девушка, которую я покинул». Похоже, он предпочитал эту мелодию всем остальным. Мэллори окинул взглядом Марию, Рейнольдса и Гроувза, сидевших молчаливой группой, а затем перевел взор на Миллера, который полулежал в спальном мешке и листал томик стихов.
Мэллори движением головы указал на дверь. — Наш друг чем-то расстроен.
Миллер усмехнулся и кивнул на Петара. — он опять играет песню Андреа.
Мэллори улыбнулся и обратился к Марии. — Скажите ему, чтобы он перестал. Мы вылетаем ближе к вечеру и теперь для нас главное — хорошенько выспаться.
— Спать можно и в самолете, недовольно возразил Рейнольдс. — Или потом, когда прибудем на место назначения, где бы оно ни было.
— Нет, спать нужно сейчас.
— Почему сейчас?
— Почему сейчас? — Мэллори смотрел в пространство и, казалось, не замечал присутствующих. — Потому что, вполне вероятно, сейчас — единственное время которое у нас есть.
Рейнольдс но-новому взглянул на него. Впервые за весь день его лицо не выражало враждебности и подозрения. Глаза Рейнольдса говорили о напряженной работе мысли и первых слабых проблесках понимания.
Колонна на плато Ивеничи продолжала утрамбовывать снег, но в своем движении люди уже не напоминали людей. Находясь в крайней степени усталости, они шагали на подгибающихся ногах, словно роботы, а не живые существа, словно зомби, воскресшие из мертвых, с перекошенными от боли лицами. Каждые несколько секунд кто-нибудь спотыкался, падал и уже не мог подняться; его подхватывали и относили к краю взлетной полосы, где на снегу в почти коматозном состоянии лежали десятки и сотни людей и где партизанки торопливо подносили им кружки с горячим супом и щедрые порции ракии, чтобы восстановить силы в этих закоченевших измученных телах.
Капитан Вланович повернулся к полковнику Визу.  Весь его облик и тон говорили о серьезных переживаниях.
— Это безумие, полковник, безумие! Это… это невозможно, вы же видите — невозможно. Мы никогда не… Глядите, двести пятьдесят человек вышли из строя  за первые два часа. Высота, мороз, полный упадок сил. Это безумие.
— Вся война — безумие, — невозмутимо произнес Виз. — Свяжитесь по рации. Пусть пришлют еще пятьсот человек.
  
Глава 8
 
ПЯТНИЦА
 
15 час. 00 мин. — 21 час. 15мин.
 
Итак, час настал, и Мэллори знал это. Посмотрев на  Андреа, Миллера, Рейнольдса и Гроувза, он понял, что и они знали это. В их лицах он отчетливо прочел то, что испытывал сам — напряжение, готовое прорваться  в любую минуту, состояние взведенного курка — коснись его, и раздастся выстрел. Он наступал всегда, этот момент истины, который отбрасывал все второстепенное и обнажал истинную сущность человека. Мэллори подумал о том, как поведут себя Рейнольдс и Гроувз, и решил, что с ними проблем не будет. Ему и в голову не пришло задать тот же вопрос о Миллере и Андреа — он слишком хорошо знал их: Миллер в безвыходных  ситуациях был способен на самые рискованные поступки, в то время как Андреа, обычно добродушно-веселый‚ и несколько апатичиый, преображался до неузнаваемости, сочетая холодно-расчетливый ум с сокрушительной  физической силой. Мэллори не знал другого такого человека ни по чьим-то рассказам, ни по собственному опыту. Когда Мэллори заговорил, голос его звучал, как всегда, ровно и бесстрастно.