Принцессы Романовы: царские племянницы

Теперь герцог постоянно должен был прятаться за спину русского царя. В 1717 году к Петру, пребывавшему тогда в Ахене, явился вдруг Эйхгольц и высказал просьбу своего господина. Герцог просил при удалении русских войск из страны оставить семь полков для защиты его особы «против всякого насильства». Царь спросил удивленно: «Знает ли герцог, что требуемые семь полков составляют 11 000 человек? Не много ли это для его личной защиты?»
Эйхгольц промолчал. Он часто находился между двух огней. Петр поручил Остерману и Толстому разобраться с «просьбой» герцога. Может быть, его жизни действительно угрожает опасность? В конце концов, решено было оставить Карлу Леопольду для личных услуг два русских полка.
Эйхгольц очень нервничал, везя в Шверин царский ответ, ведь герцог всегда требовал от приближенных, чтобы его приказы исполнялись неукоснительно. Однако на этот раз Карл Леопольд остался доволен распоряжением царя, послал ему благодарственное письмо с курьером, но потом не удержался и опять стал канючить о защите его особы от врагов, реальных и мнимых.
Петр разозлился и велел ответить герцогу, что не намерен ради прихоти Карла Леопольда ссориться со всеми, и в частности с Австрийской империей.
А тут произошла и вовсе детективная история. Герцогиня Екатерина Ивановна, во всяком случае первые годы, жила в согласии с мужем, выполняла его желания и тоже писала царю просительные «грамотки». Одно из таких писем Эйхгольц передал царю. Тот из-за занятости не распечатал его сразу, а сунул в шкатулку. Готовясь к отъезду из Ахена, Петр в ту шкатулку заглянул и увидел письмо племянницы. Приведем это письмо с сокращениями и с исправлением орфографических ошибок: «Милостивый Государь мой дядюшка и батюшка, царь Петр Алексеевич, здравствуй на множество лет! При сем прошу Ваше Величество не применить своей милости до моего супруга, понеже мой супруг слышал, что есть Вашего Величества на него гнев, и он то слыша, в великой печали себя содержит, и надеется, что некий наш злодей Вашему Величеству донес неправду, не хотя его видеть в Вашей милости. При сем просит мой супруг дабы Ваше Царское Величество не изволили слушать таковых несправедливых доношений на него; истинно мой супруг Вашему Величеству себя объявляет верным слугой» и т. д.
При прочтении письма присутствовали Толстой и Шафиров. Легко понять, что про некого «нашего злодея» Екатерина не сама придумала. Герцог через жену обращался к Петру по-родственному, а у Карла Леопольда все вокруг были негодяи и мошенники, такими же он видел и окружение Петра. Но не тут-то было. Толстой и Шафиров смертельно обиделись и обозлились – кто этот «наш злодей»? Что значит «донес неправду»? К ответу был призван Остерман. Ведь это он вместе с Толстым урегулировал вопрос с русской армией и охраной герцога от «злопыхателей».
Дело принимало неприятный оборот. Объяснить все мог только Эйхгольц. Когда пришел грозный приказ царя «идти на ковер», бедный Эйхгольц сидел в ванне. На негнувшихся ногах пошел он прояснять ситуацию. Ему пришлось немало повыкручиваться! Он клялся, что ничего не знал о содержании письма герцогини. Божился, что даже представить не может, кого герцог, вернее герцогиня Екатерина, подразумевает под «злодеем и доносителем»! Допрос вел один Шафиров, Толстой по приказанию царя успел отбыть в Вену в поисках скрывавшегося там царевича Алексея. Но, конечно, Эйхгольц не осмелился приписать вину Толстому. Он говорил, что скорее всего оскорбительные намеки Карла Леопольда относятся к Головкину или Долгорукову… поскольку герцог подозревал недоброжелательство последних к его особе. Так Карл Леопольд одним махом восстановил против себя окружение царя.
Далее герцог Карл Леопольд сочинил некую меморию. Это был список претензий к своему дворянству. Карл Леопольд беззастенчиво присваивал себе движимое и недвижимое имущество своих подданных, сорился из-за меркантильных интересов с австрийским императором, а у Петра просил для себя защиты. Петр отдал меморию Остерману для перевода на русский язык, а когда ознакомился с этим трудом, сказал герцогу с раздражением: «Что вы тут затеяли? Это вещи несправедливые и весьма тиранские. Не забывайте, что император этого никак не позволит. А я не могу и не хочу вам помогать в подобных делах».
 
Меж тем дела с оформлением развода тоже шли с большим скрипом. Первая жена герцога была не согласна с решением суда. Она требовала, чтобы герцог вернул ей приданое и назначил пенсию, приличную ее сану. Но герцог скандалил, не соглашался и кричал, что это грабеж. Скуп был Карл Леопольд. Он никак не хотел расставаться со своими деньгами.
Когда Петру рассказали об этом последнем, он пришел в ярость. Рушились все его планы. Если долго тянуть с разводом, то брак Екатерины Ивановны могут счесть недействительным. Царь не пожелал разговаривать с Карлом Леопольдом, который находился тут же, во дворце за стеклянной дверью, а вызвал секретаря и велел передать на словах.
– Скажи ему, что я дал племянницу свою на совесть, но никогда не соглашусь, чтобы ее могли когда-либо считать за наложницу!
Через стеклянную дверь Петр видел, как герцог, выслушав секретаря, заломил в тоске руки: «О, горе мне!» Карл Леопольд был не только хорошим интриганом, но и неплохим актером.
Но деваться ему было некуда. С разведенной герцогиней был заключен новый договор. Ей выдали единовременно 30 тысяч талеров, а также назначили пенсию в 5000 талеров. Развод был оформлен по всем правилам, брак русской княжны с герцогом был всей Европой признан действительным. И как раз вовремя, потому что 7 декабря 1718 года Екатерина Ивановна родила дочь. При крещении по лютеранскому обряду девочку нарекли Елизаветой Христиной. Ребенок родился крепким и здоровым. При крещении в России в православную веру девочка получила имя Анны Леопольдовны. Так ее по русской традиции и называют.
Екатерина Ивановна загодя написала в Петербург, что ей вскоре предстоит стать матерью. «Принимаю смелость я, государыня тетушка, Вашему Величеству о себе донесть: милость Божию я обеременела, уже есть половина. И при сем просит мой супруг, також и я: да не оставлены мы будем у государыня дядюшки, також и у Вас, государыня тетушка, в неотменной милости. А мой супруг, такоже и я, и с предбудущим, что нам бог даст, покамест живы мы, Вашему Величеству от всего нашего сердца слуги будем государю дядюшке, такж и вам, государыня тетушка, и государю братцу царевичу Петру Петровичу, и государыням сестрицам: царевне Анне Петровне, царевне Елизавете Петровне».
В 1719 году Екатерина Ивановна побывала в гостях у сестры своей Анны, герцогини Курляндской. Видимо, сестры пожаловались друг другу на тяжкую судьбу свою. Анна как была, так и оставалась вдовой, но замужней Екатерине Ивановне впору было завидовать судьбе своей вдовой сестры. Здесь приоткрылась занавесочка, и стало понятно, что жизнь Екатерины Ивановны невыносима. Карл Леопольд оказался груб, жесток, жаден. Он и не собирался соблюдать правила свадебного контракта – не давал жене содержания. Попросту говоря, держал ее в черном теле.
Ах, как разволновалась мать, узнав о бедственной судьбе своей дочери. И тут потоком потекли письма к Екатерине Алексеевне: «Прошу у Вас, государыня, милости… побей челом царскому величеству о дочери моей, Катюшке, чтоб в печалях ее не оставил в своей милости; так же и ты, свет мой матушка моя невестушка, пожалей, не оставь ее в таких несносных печалях. Ежели велит Бог видеть Ваше Величество, я сама донесу о печалях ее. И приказывала она ко мне на словах, что и животу своему не рада… приказывала так, чтоб для ее бедства умилосердился царское величество и повелел быть к себе…»
Петр и сам знал о несладкой жизни племянницы. Еще когда Екатерина Ивановна гостила у сестры Анны, Петр велел выдать ей тысячу рублей из курляндских доходов. Через год, когда Екатерина Ивановна была с мужем в Вене, Петр перевел через банк для племянницы 5000 ефимков. Но эти подачки ничего не решали. Денег все равно не было, двор был беден, штат был мал, певчих не хватало и со священниками была нехватка. Мать Прасковья Федоровна последним была очень обеспокоена и активно хлопотала о посылке в Мекленбург священников.