Кортни. 1-13 (СИ)
Иногда он бывал романтичным почти как француз. Она рассмеялась в предвкушении, достала из гардероба свежий шелковый халат и пошла на кухню. Слуги уже работали, они были взбудоражены, потому что приехал Блэйн, а они его обожали.
– Ты достал рыбу, хаджи? – спросила Сантэн, используя уважительное обращение, означающее, что человек совершил паломничество в Мекку, и повар-малаец – сливочно-желтый гном в красной феске – улыбнулся и гордо показал пару толстых, сочных лососей.
– Прибыла вчера на почтовом пароходе, мадам, – похвастал он.
– Хаджи, ты волшебник, – зааплодировала Сантэн. Шотландский лосось был любимым завтраком Блэйна. – Приготовишь по его способу?
Способ заключался в том, чтобы тушить лосося в молоке на медленном огне. Хаджи, обидевшись на неуместность вопроса, отвернулся к печи.
Для Сантэн это была замечательная игра: ей представлялось, что она законная жена Блэйна и он целиком принадлежит ей. Поэтому она бдительно присматривала, как Мириам мелет кофе, а Халил заканчивает гладить серый в полоску костюм Блэйна и начинает наводить на его обувь блеск, типичный для военных; потом она оставила слуг и вернулась в затемненную спальню.
Чуть задыхаясь, она остановилась у кровати и стала разглядывать его лицо. Даже теперь он заставлял ее волноваться.
«Такую верную жену, как я, поискать, – насмешливо подумала она. – Такую послушную, такую любящую, такую…»
Блэйн неожиданно выбросил руку и уложил испуганную, визжащую Сантэн рядом с собой. И накрыл простыней.
– Ты не спал, – жаловалась она. – Ты чудовище, я не могу тебе доверять!
Им по-прежнему иногда удавалось доводить друг друга до безрассудства, вовлекая в чувственный марафон, который заканчивался взрывом ослепительной вспышкой света и цвета, созвучной полотну Тернера над ними. Но чаще бывало, как этим утром: крепость любви, прочная и неприступная. Они расставались неохотно, отрываясь друг от друга медленно, постепенно, и наконец день заполнил комнату золотом и они услышали звон посуды: это хаджи на веранде за ставнями расставлял тарелки для завтрака.
Сантэн принесла Блэйну халат, длинный халат из китайской шелковой парчи, синий с алым, с поясом, вышитым жемчугом, с бархатными лацканами. Она выбрала его, потому что он был такой необычный, так отличался от обычной строгой одежды Блэйна.
– Больше ни перед кем в мире я бы его не надел, – сказал он ей, осторожно держа халат на вытянутой руке, получив его от Сантэн в день рождения.
– Если ты это сделаешь, смотри, чтобы я тебя не застукала, – предупредила она, но после первого потрясения он привык, и ему нравилось носить его при ней.
Рука об руку они вышли на веранду. Хаджи и Мириам радостно заулыбались и усадили их за стол, залитый светом утреннего солнца.
Сантэн быстро, но очень внимательно оглядела стол, убеждаясь, что все в порядке, от роз в вазе Лалика [158] до белоснежной скатерти и свежевыжатого грейпфрутового сока в кувшине работы Фаберже, серебряном с позолотой, и только потом открыла утреннюю газету и начала читать ему.
Она всегда соблюдала один и тот же порядок: заголовки и парламентские отчеты – Сантэн ждала, пока он их прокомментирует, и добавляла свои мысли, – потом финансовые страницы и отчеты с биржи и наконец спортивные страницы с особым вниманием к упоминаниям о поло.
– Вижу, ты вчера выступал: «впечатляющий ответ министра без портфеля», пишут в газете.
Блэйн улыбнулся и положил себе филе лосося.
– Вряд ли такой уж впечатляющий, – сказал он. – «Никем не замеченный» больше подходит.
– Так что там с тайными обществами?
– Немного болтовни о военных организациях, как будто вдохновленных примером очаровательного герра Гитлера и его банды политических убийц.
– Они опасны? – Сантэн отпила кофе. Когда же она привыкнет к этим английским завтракам! – Ты как будто легко отмахнулся от этой проблемы. – Она взглянула на него щурясь. – Ты ведь собирал о них сведения?
Она хорошо его знала. Блэйн виновато улыбнулся.
– Ты ничего не упустишь!
– Расскажи.
– Вообще-то не следовало бы. – Он нахмурился, но она ни разу не обманывала его доверие. – На самом деле мы встревожены, – признался он. – Оу баас считает это самой серьезной угрозой после мятежа 1914 года, когда Девет [159] призвал своих головорезов выступить на стороне кайзера. Сложная политическая сеть и большая потенциальная угроза. – Он замолчал, и Сантэн поняла, что это не все, но терпеливо ждала, пока он решит, что именно ей рассказать. – Ну хорошо, – решил он. – Оу баас приказал мне возглавить комиссию по расследованию – тайную, министерского уровня – деятельности «Оссева брандваг», самого крайнего и разветвленного из этих обществ. Хуже даже, чем «Бродербонд».
– А почему тебе, Блэйн? Дело ведь неприятное.
– Да, неприятное, и он выбрал меня, потому что я не африкандер. Беспристрастный судья.
– Конечно, я слышала об этом «ОБ». О нем говорят годами, но как будто никто почти ничего не знает.
– Крайние правые националисты, антисемиты и расисты, ненавистники черных, во всех бедах мира винят коварный Альбион; тайная клятва на крови и полуночные сборища, нечто вроде бойскаутского движения неандертальцев, вдохновляемых «Майн кампф».
– Не читала «Майн кампф». Все только о ней и говорят. Есть перевод на английский или французский?
– Официальных публикаций нет, но у меня есть перевод Министерства иностранных дел Великобритании. Мешанина кошмаров и непристойностей, руководство по неприкрытой агрессии и фанатизму. Я бы мог дать тебе почитать, но это писанина самого скверного пошиба. Тебя стошнит.
– Может, он и не великий писатель, – согласилась Сантэн, – но, Блэйн, что бы Гитлер еще ни натворил, после катастрофы Веймарской республики он поставил Германию на ноги. Германия сейчас единственная в мире страна с расцветающей экономикой, где нет безработицы. В последние девять месяцев мои акции Круппа и «Фарбен» подорожали почти вдвое. – Она смолкла, увидев выражение его лица. – В чем дело, Блэйн?
Он положил вилку и нож и смотрел на нее.
– У тебя есть акции немецкой военной промышленности? – негромко спросил он, и Сантэн кивнула.
– Это лучшее вложение со времени отказа от золотого…
Она смолкла: они никогда не упоминали об этом.
– Я ведь никогда не просил тебя что-нибудь для меня сделать? – спросил Блэйн, и она задумалась.
– Нет, не просил – никогда.
– Что ж, теперь прошу. Продай свои акции немецкого вооружения.
Она удивилась.
– Почему, Блэйн?
– Потому что это все равно что вкладывать средства в развитие рака или финансировать кампании Чингисхана.
Она ничего не ответила, но лицо ее стало бесстрастным, взгляд потерял сосредоточенность, глаза слегка скосились, как у близоруких. Увидев это в первый раз, Блэйн встревожился; ему потребовалось какое-то время, чтобы понять: когда Сантэн так щурится, она ведет мысленные подсчеты, и его поразило, как быстро у нее это получается.
Взгляд ее снова сфокусировался, и она улыбнулась, соглашаясь.
– По вчерашним ценам это принесет мне сто двадцать шесть тысяч фунтов прибыли. Все равно пора было их продавать. Как только откроется почта, пошлю телеграмму своему лондонскому брокеру.
– Спасибо, любимая. – Блэйн печально покачал головой. – Но я бы хотел, чтобы ты зарабатывала на чем-нибудь другом.
– Возможно, ты неверно оцениваешь ситуацию, chеri, – тактично предположила она. – Гитлер может быть не так плох, как тебе кажется.
– Ему не нужно быть таким плохим, каким я его считаю, Сантэн. Оставаясь таким, каков он в «Майн кампф», он вполне сгодится для комнаты ужасов.
Блэйн положил в рот кусок лосося и закрыл глаза от удовольствия. Сантэн почти с таким же удовольствием наблюдала за ним. Он проглотил, открыл глаза и взмахом вилки объявил тему закрытой.
– Довольно ужасов для такого замечательного утра. – Он улыбнулся ей. – Читайте спортивный раздел, мадам!