Кортни. 1-13 (СИ)

В подножие утеса уходил наклонный туннель – рельсы под углом в сорок пять градусов спускались в круглое отверстие и исчезали в темной глубине. У начала рельсов стояла цепочка вагонеток. Твентимен-Джонс провел Шасу к первой, и они вдвоем забрались в стальной кузов. За ними двинулась смена: дюжина белых надзирателей и сто пятьдесят черных рабочих в рваных пыльных комбинезонах и шлемах из блестящего некрашеного металла; все они смеялись и шумно возились.
Паровая лебедка загремела и засвистела, цепочка вагонеток дернулась вперед и, раскачиваясь и кренясь, устремилась по рельсам вниз под крутой наклон. На стыках рельсов стальные колеса гремели и стучали. Все погрузились в темную пасть туннеля.
Шаса неловко заерзал: его охватил беспричинный страх перед поглотившей их чернотой. Но в тележках за ним шахтеры-овамбо запели, их мелодичные голоса эхом отражались от стен туннеля – это был удивительно звучный хор африканских рабочих, и Шаса расслабился и пододвинулся к Твентимен-Джонсу, чтобы слышать его объяснения.
– Наклон сорок пять градусов, мощность паровой лебедки сто тонн. На шахтерском жаргоне это шестьдесят грузов. Наша задача – поднять за смену на поверхность шестьдесят грузов руды.
Шаса пытался сосредоточиться на числах; он знал, что вечером мать будет его расспрашивать, но темнота, и пение, и грохот раскачивающихся вагонеток отвлекали его. Впереди показался крошечный кружок ослепительно яркого света; он быстро увеличивался, и неожиданно они вырвались из туннеля. Шаса невольно ахнул от изумления.
Он видел диаграмму алмазной трубки, и, конечно, на столе матери в Вельтевредене стояли фотографии, но это не подготовило его к реальности.
Перед ним зияла почти абсолютно круглая дыра среди холмов. Она была открыта небу, а вертикальные стены раскопа круто уходили вверх, и все в целом напоминало арену, окруженную стеной из серого камня. Они въехали в эту яму через туннель, ведущий к месту работ в глубине копей, и теперь двигались по узкому скату, который под тем же углом в сорок пять градусов продолжал спускаться на дно шахты в двухстах футах под ними. С обеих сторон была головокружительная пропасть. Большая круглая дыра достигала мили в поперечнике, а ее крутые стены поднимались от подножия на четыреста футов.
Твентимен-Джонс продолжал лекцию:
– Это вулканическая трубка – дыра, продутая из глубин Земли в начале времен. Через нее на поверхность поступала расплавленная магма. Здесь при температурах солнца, под огромным давлением возникали алмазы, и огненная лава уносила их на поверхность. – Шаса осматривался, поворачивая голову, чтобы увидеть весь огромный раскоп, а доктор Твентимен-Джонс продолжал: – Потом трубку на глубине перекрыло, магма застыла и отвердела. Верхний слой, открытый воздуху и солнцу, окислился в классический «желтый грунт» алмазоносной формации. Мы одиннадцать лет пробивались сквозь этот слой и только недавно дошли до «голубого грунта». – Он широким жестом обвел голубой камень, из которого состояло дно огромной ямы. – Это глубокое отложение остывшей магмы, твердой, как железо, и набитой алмазами, как булочка – печеным изюмом.
Они достигли дна и выбрались из вагонетки.
– В сущности, операция очень простая, – продолжал Твентимен-Джонс. – С рассветом приходит новая смена и начинает убирать результаты вечернего взрыва. Разбитую руду грузят в тележки и отправляют на поверхность. Потом намечают места, бурят отверстия для следующего взрыва и закладывают заряды. В сумерках мы вывозим смену, и бригадир поджигает фитили. После взрыва мы оставляем раскоп на ночь, чтобы камни осели и дым рассеялся, а на следующее утро повторяем весь процесс. Вот это, – он показал на груду разбитых голубых камней, – результат вчерашнего взрыва. Отсюда мы начнем сегодня.
Шаса не думал, что его так очарует этот огромный раскоп, но с каждым днем его интерес усиливался. Его не отпугивали даже жара и пыль. Когда в полдень на неровный каменный пол падали отвесные солнечные лучи, жар, который задерживали крутые стены, становился невыносимым. Когда молотобойцы взмахивали своими десятифунтовыми молотами и разбивали крупные куски на более удобные для обработки, от руды поднималась пыль, похожая на муку. Она густым облаком накрывала рабочих, грузивших руду в тележки, облепляла их лица и тела и превращала в призрачно-серых альбиносов.
 
– Многие шахтеры заболевают чахоткой, – признался Твентимен-Джонс. – Пыль превращает их легкие в камень. В идеале эту руду следовало бы обливать водой и постоянно держать влажной, чтобы убрать пыль, но воды не хватает. Не хватает даже для промывочных работ. И мы не можем тратить воду на то, чтобы смачивать руду. Поэтому люди болеют и умирают. Но нужно десять лет, чтобы болезнь поразила легкие, а мы даем им или их вдовам хорошую пенсию, и инспектор относится к нам с пониманием, хотя это его понимание дорого стоит.
В полдень Твентимен-Джонс окликнул Шасу.
– Ваша матушка сказала, что вы должны работать только половину смены. Я поднимаюсь наверх. Идете со мной?
– Я лучше останусь, сэр, – почтительно ответил Шаса. – Хочу посмотреть, как бурят отверстия для взрывчатки.
Твентимен-Джонс печально покачал головой:
– Яблочко от яблоньки! – и ушел, что-то бормоча.
Бригадир позволил Шасе поджечь фитили – под его внимательным присмотром. Шаса ощущал свою важность и силу, когда прикасался к трубе, по которой фитиль проходил, или к запальному электроду у связанных концов фитилей; он видел, как огонь бежит по извивам белых фитилей, делая их сверкающе-черными в облаке голубого дыма.
Он поднялся наверх вместе с бригадиром под крики «Огонь в дыре!» и ждал у выхода из туннеля, пока не почувствовал, как дрогнула земля под ногами.
Потом верхом на Пресвитере Иоанне – пыльный, потный, усталый до мозга костей и на редкость счастливый – поехал назад вдоль водопровода.
Он даже не думал о ней, но когда добрался до насосной, она была там, сидела на серебристой водопроводной трубе. Потрясение было таким, что Пресвитер Иоанн шарахнулся, и Шасе пришлось ухватиться за луку, чтобы усидеть в седле.
Она надела на голову венок из диких цветов и расстегнула ворот блузки. В одной из книг библиотеки Вельтевредена был рисунок: сатиры и нимфы, танцующие в лесу. Книгу держали в запретной части библиотеки и ключ хранился у матери, но Шаса часть своих карманных денег вложил в создание дубликата, и легко одетые нимфы стали его любимицами среди этих сокровищ эротики.
Аннелиза была одной из них, дриадой, только отчасти человеком. Она застенчиво скосила на него глаза. Зубы у нее были очень белые и торчали вперед.
– Здравствуй, Аннелиза.
Голос его предательски дрогнул, а сердце билось так отчаянно, что он испугался, как бы оно не застряло в горле и не задушило его.
Она улыбнулась, но ничего не ответила, только медленным движением погладила свою руку от запястья до голого плеча. Он смотрел, как ее пальцы поднимают золотистые волоски на предплечье, и у него сжалось в паху.
Она наклонилась вперед, прижимая указательный палец к нижней губе и по-прежнему застенчиво улыбаясь, и ее груди изменили форму, ворот раскрылся, и Шаса увидел, что кожа под расстегнутой блузкой такая белая и прозрачная, что сквозь нее просвечивают голубые жилки.
Он вынул ноги из стремян и перекинул ногу через круп Пресвитера Иоанна, но девушка вскочила, высоко приподняла юбку, сверкнув белыми бедрами, перепрыгнула через трубу и исчезла в густых зарослях на склоне за станцией.
Шаса побежал за ней через густой подлесок. Ветки царапали ему лицо и цеплялись за ноги. Один раз он услышал, как девушка хихикает впереди, не очень далеко, но под ногу ему подвернулся камень, и он тяжело упал, задохнувшись. А когда встал и хромая пошел за ней, она исчезла.
Еще какое-то время он блуждал по кустам. Его пыл быстро остывал. Когда он вернулся к насосной станции, Пресвитер Иоанн воспользовался возможностью и убежал. Шаса кипел от злости на себя и на девушку.
Путь до бунгало был неблизкий, и только теперь Шаса понял, насколько устал. К тому времени как он вернулся домой, уже стемнело. Пони с пустым седлом вызвал тревогу, но беспокойство Сантэн сразу сменилось гневом, как только она увидела сына.