Кортни. 1-13 (СИ)

Лотар снова рассмеялся. Зубы у него были очень белые.
— Сколько вопросов! — Он придвинул стул к ее постели. — С чего же начать?
— Начните с Анны, расскажите все о ней.
Он говорил, а Сантэн жадно слушала, глядя ему в лицо, задавала новый вопрос, как только он отвечал на предыдущий, сражалась со слабостью, упиваясь звуками его голоса, наслаждаясь новостями мира, от которого так долго была оторвана, наслаждаясь тем, что говорит с таким же человеком, как она сама, и снова видит белое цивилизованное лицо.
День почти догорел — за стенами хижины стемнело, — когда Шаса издал требовательный крик, и Лотар прервал свой рассказ.
— Он голоден.
— Я покормлю его, если вы ненадолго оставите нас, минхеер.
— Нет, — покачал головой Лотар, — у вас нет молока.
Голова Сантэн дернулась, как от пощечины; она смотрела на Лотара, и в голове ее теснились мысли. До сих пор она была слишком поглощена тем, что слушала и расспрашивала, и не подумала, что в лагере нет другой женщины, что шесть дней она была совершенно беспомощна и кто-то ухаживал за ней, мыл ее и переодевал, кормил и перевязывал раны. Слова Лотара, сказанные с будничной прямотой, вернули ее к реальности, в эту хижину. Глядя на Лотара, Сантэн чувствовала, как лицо заливает краска стыда. Щеки запылали, когда она представила, что эти тонкие пальцы касались мест, которых до того касался лишь один-единственный мужчина. При мысли о том, что довелось увидеть желтым, пронзительным глазам незнакомца, ей захотелось спрятаться.
Она почувствовала, что сгорает от смущения, а потом — невероятно! — ее охватило возбуждение, стало трудно дышать, и она отвела взгляд и отвернулась, чтобы он не видел ее алых щек.
Лотар как будто не подозревал о ее переживаниях.
— Пошли, солдат, покажем маме, что мы умеем.
Он поднял Шасу и стал кормить его с ложки, а Шаса подпрыгивал у него на коленях, при виде каждой новой ложки говорил «Ам! Ам!» — и бросался на нее, широко раскрыв рот.
— Вы ему нравитесь, — сказала Сантэн.
— Мы друзья, — согласился Лотар, влажной тряпкой стирая со лба и подбородка Шасы толстый слой кашицы.
— Вы умеете обращаться с детьми, — прошептала Сантэн и увидела, как в золоте его глаз отразилась внезапная боль.
— Когда-то у меня был сын, — сказал он и посадил Шасу рядом с ней, потом взял ложку и пустую чашку и направился к выходу.
— Где ваш сын? — негромко спросила она вслед Лотару. Он остановился у выхода, потом медленно повернулся к ней.
— Умер, — негромко сказал он.
* * *
Сантэн созрела и перезрела для любви. Ее одиночество превратилось в такой голод, который словно невозможно было утолить. Не помогали даже долгие неторопливые беседы, которые они вели под навесом фургона, когда Шаса сидел между ними; они беседовали в самые жаркие часы ленивых африканских дней.
Чаще всего говорили о дорогих ей книгах и музыке. Хотя Лотар предпочитал Гете Гюго и Вагнера Верди, эта разница создавала основу для забавных и обогащающих споров. В этих спорах Сантэн поняла, что он образованнее ее и больше знает, но, как ни странно, это не вызывало у нее негодования.
Это только заставило ее слушать внимательнее. Голос у Лотара был замечательный: после языка бушменов с его щелканьями и придыханиями она слушала этот голос, словно музыку.
— Спойте! — попросила она, когда очередная тема исчерпалась. — Мы с Шасой вам приказываем.
— К вашим услугам!
Он улыбнулся, с усмешкой низко поклонился и без стеснения запел.
«Забери цыпленка, и курица пойдет за тобой» — часто слышала Сантэн от Анны старинную пословицу, и теперь, глядя, как Шаса ездит по лагерю на плечах Лотара, поняла ее мудрость: ее глаза и сердце устремлялись за ними вслед.
Вначале она испытывала негодование, когда Шаса встречал Лотара криками «Па! Па!» Так обращаться ему следовало бы только к Мишелю. Но потом она с болью вспоминала, что Мишель лежит на кладбище в Морт-Омме.
После этого легче было улыбнуться, когда первая попытка Шасы без посторонней помощи встать на ноги закончилась быстрым, головой вперед, возвращением на землю и мальчик стал звать Лотара и пополз к нему за утешением.
 
Нежность и мягкость Лотара в обращении с ее сыном подстегнули страсть Сантэн и потребность в нем, потому что она понимала, что под красивой наружностью скрывается человек суровый и свирепый. Она видела, как уважают и побаиваются Лотара его люди, а ведь они тоже были жесткими людьми.
Только раз она видела его холодный, убийственный гнев, и это привело ее в ужас — как и человека, на которого этот гнев был направлен. Варк Ян, сморщенный желтый готтентот-койсанин, по лености и невежеству сел на лошадь Лотара, плохо закрепив седло, и стер ей спину почти до кости. Лотар кулаком ударил его по голове, сбил с ног, располосовал куртку и рубашку на спине ударами пятифутового хлыста из кожи гиппопотама и оставил лежать без памяти в луже собственной крови.
Эта ярость испугала Сантэн и вызвала ее отвращение, потому что со своего места на койке под навесом она видела все подробно. Позже однако, когда она осталась в хижине одна, ее отвращение развеялось и ему на смену пришли необычное возбуждение и тепло внизу живота. «Он опасен, — говорила она себе, — опасен и жесток», и вздрагивала на койке, не в силах уснуть. Лежала и прислушивалась к его дыханию в соседней хижине, и думала о том, что он раздевал ее и касался, когда она была без чувств, и при этой мысли краснела в темноте.
На следующий день он поразил ее тем, как мягок и нежен был, когда держал ее ногу на колене и осторожно снимал с воспаленной плоти полоски ткани и нити. На ноге остались глубокие темные полосы. Он наклонился и понюхал раны.
— Теперь чисто. Краснота — это стремление вашего тела избавиться от швов. Теперь, когда швов нет, заживать будет быстро.
Лотар оказался прав. Спустя два дня Сантэн смогла впервые выйти из хижины с помощью костыля, который он для нее вырезал.
— У меня ноги подгибаются, — жаловалась она, — и я слаба, как Шаса.
— Скоро снова будете сильной.
Он обнял ее за плечи, чтобы поддержать. Она задрожала от его прикосновения и понадеялась, что он этого не заметит и уберет руку.
Они остановились возле лошадей, и Сантэн трепала их по холкам и бокам, гладила шелковые морды и наслаждалась запахом, пробуждавшим воспоминания о доме.
— Хочу снова поехать верхом, — сказала она.
— Анна Сток говорила мне, что вы искусная наездница, она говорила, что у вас был жеребец, белый жеребец.
— Нюаж. — У Сантэн на глаза навернулись слезы, и она прижалась лицом к шее гунтера Лотара, чтобы скрыть их. — Мое белое облако. Он был такой красивый, такой сильный и быстрый.
— Нюаж, — Лотар взял ее за руку, — красивая кличка. — Потом продолжил: — Да, скоро вы поедете верхом. Нас ждет долгое путешествие туда, где вас ждут ваш свекор и Анна Сток.
Впервые Сантэн подумала о конце этой волшебной интерлюдии. Она отстранилась от лошади и через ее спину посмотрела на Лотара. Ей не хотелось, чтобы это кончалось, не хотелось, чтобы он уходил. Но он уйдет.
— Я устала, — сказала она. — Не думаю, чтобы я была готова ехать верхом.
Этим вечером она сидела под навесом и делала вид, что читает, хотя сама из-под опущенных ресниц искоса поглядывала на Лотара. Вдруг он посмотрел на нее и улыбнулся с таким понимающим блеском в глазах, что она покраснела и в смущении отвела взгляд.
— Я пишу полковнику Кортни, — сказал он, сидя с ручкой в руке за складным походным бюро и улыбаясь ей. — Завтра я отправлю в Виндхук всадника, но ему потребуется две недели, чтобы добраться туда и вернуться. Я сообщаю полковнику Кортни, когда и где мы можем встретиться; предлагаю назначить встречу на 19 число следующего месяца.
Она хотела сказать «Так быстро?», но только молча кивнула.
— Я уверен, вы хотите как можно быстрей воссоединиться с семьей, но не думаю, что мы сможем добраться до места раньше.
— Понимаю.