Когда случились мы (ЛП)

Мне становится трудно дышать, и дыра в моей груди становится больше. Хейзел продолжает:
— Ты знаешь, что он напился? На церемонии вручения наград. Самый профессиональный актер, которого я знаю, — Хейзел с отвращением качает головой. — Я так быстро вытащила его оттуда, но он сказал…неважно. Я не буду ставить его в неловкое положение, повторяя это, — Хейзел снова качает головой. — Я назову его идиотом, если он вернется к тебе, просто чтобы ты знала.
Хейзел переводит взгляд с меня на Майю.
— Ты не знаешь этого, потому что не ходила, — Хейзел встает. — Майя предпочла встретиться со своим парнем вместо того, чтобы поддержать своих друзей.
— Это несправедливо.
— Но это правда, — Хейзел пожимает плечами. — Я хочу сказать, что у вас с Зайиром есть история. Сверхсложная история. Дерьмовая, сверхсложная история. Что, если его семья снова будет давить на него? Что, если они снова будут плохо обращаться с тобой?
— Мы вместе пройдем через то, что встретится на нашем пути, — шепчет Майя с решимостью, с которой невозможно поспорить. — Я верю, что он прикроет мою спину, и я прикрою его.
Хейзел не говорит, что не поверит в это, пока не увидит, но выражение её лица всё равно выдает это.
— А как же ты? — спрашиваю я.
— А что я? — Хейзел выглядит такой же дерзкой и уверенной, как всегда. — Может быть, однажды, в далеком-далеком будущем, я захочу найти самую забавную, самую блестящую, самую горячую женщину на свете, с которой смогу прожить все свои дни. Я не знаю. Но прямо сейчас это не для меня. Я не хочу и не нуждаюсь в этом. Я совершенно счастлива, делаю всё, что захочу, трахаюсь с кем захочу! Я люблю себя, и я люблю свою жизнь. Я хочу, чтобы у вас обоих это тоже было.
Мы сидим, переваривая услышанное. Хейзел проводит рукой по лицу и ругается по-корейски.
— Послушайте, я знаю, то, что я только что сказала…звучит не так уж приятно, но это только потому, что всем нам время от времени нужно сталкиваться с правдой. Майя, ты одна из моих самых любимых людей на свете, и я хочу, чтобы ты была счастлива. Я действительно этого хочу.
Хейзел не пытается убежать, когда Майя пересекает гостиную и направляется к ней. Я присоединяюсь к ним, потому что теперь я чувствую себя ещё более эмоциональной.
— Луна, я всё ещё думаю, что ты гребаная идиотка.
— Иначе ты не была бы собой.
В конце концов, Хейзел прогоняет нас.
— Знаете, что нам следует сделать? Одинаковые татуировки!
— Нет.
— Этого не будет.
— С вами двумя совсем не весело.
Я встаю, чтобы взять ещё пива, хотя ненавижу его вкус. Когда я сажусь, они спрашивают, как продвигается моя книга. Я говорю им, что заканчиваю первый черновик. Последние две недели я писала без остановки. Я даже начала кое-что новое. Сценарий. Так уж получилось, что прошло две недели с тех пор, как мы расстались с Генри.
— Полагаю, это всё из-за Ч.
Майя выплевывает свой напиток.
Мне не хочется смеяться, но я едва сдерживаюсь.
— Хейзел, не начинай.
Но Хейзел всё-таки начинает.
— Ты помнишь, какой пьяной она была в тот раз? — спрашивает она Майю, которая выглядит смущенной из-за меня. — Луна Вуна, он сказал тебе, что ты сделала?
— Кое-что из этого.
Со злым блеском в глазах Хейзел рассказывает обо всём, что произошло. Майе приходится вмешаться, чтобы исправить некоторые из более сложных и причудливых сюжетных линий, но она довольно точна. К концу я настолько подавлена, что прячусь в своей толстовке. Они обе смеются надо мной. Хейзел открыто, а Майя тихо прикрывается рукой.
Я не помню ничего из того, что они мне говорили, но, если быть до конца честной, я вообще не помню, чтобы они были в комнате. Я помню, как Генри был со мной в душе, как я не стеснялась делиться некоторыми своими фантазиями, все из которых вращались вокруг него…потому что я была ненасытна, когда дело касалось его.
Что я действительно отчетливо помню, так это его голову у меня между ног, его горячий рот на мне…
От одной мысли об этом у меня по спине пробегает холодок. Я рада, что прячу лицо, потому что знаю, что в данный момент оно горит.
 
Как только Хейзел и Майя перестают смеяться, они задают мне вопрос, которого я надеялась избежать.
— Ты с ним говорила?
Я откидываюсь на спинку дивана, качая головой. Вполне вероятно, что две кружки пива во мне без всякой еды — причина, по которой я на самом деле отвечаю на вопрос Хейзел.
— Я разговаривала с ним только один раз. И он ничего не сказал.
— Ты…хочешь поговорить с ним? — спрашивает Майя.
Закрыв глаза, я честно отвечаю:
— Да.
Кажется, что комната вращается.
— Почему ты этого ещё не сделала? — спрашивает Хейзел.
Потому что он ненавидит меня, я уверена в этом.
— Чувства? Они мне не нравятся. И говорить о них тоже не люблю, — признается Хейзел. — Но даже я знаю, что иногда тебе нужно стать взрослой женщиной и просто, блядь, сделать это.
Я не спорю, но всё равно закатываю глаза. Я правда разговаривала с Генри, не о чувствах, но мне с ним было комфортно. Говорили о других вещах, смеялись и дурачились. Но как только это дерьмо стало реальным, я запаниковала и сбежала.
С самого начала с Генри всё было по-другому. На людях он держался на расстоянии, потому что я просила его об этом. Но когда нас было только двое, он не скрывал своих чувств. Он показал мне, что именно он чувствует ко мне. Он даже попросил меня жить с ним. Сказал, что любит меня…
Серьезно, что со мной не так?
— Мне нужно в туалет, — объявляю я, вставая с дивана. — В холодильнике есть ещё пиво, если хотите, — кричу я из глубины коридора.
Я мою руки, когда слышу стук входной двери. Тадаши должен быть на матче. Но раз уж он здесь, я позабочусь, чтобы он поел перед игрой, потому что еды ещё много, а он терпеть не может остатки в холодильнике.
Когда я открываю дверь, происходит худшее, что может случиться. Там Генри. Ошеломленный. Рот приоткрыт, он выглядит смущенным, пока, в конце концов, не становится скорее сердитым, чем удивленным.
Моргая, его глаза путешествуют вверх и вниз по моему телу, оценивая мой внешний вид. Черная пижамная рубашка с длинными рукавами, пижамные штаны с Бэтменом, фиолетовые пушистые носки.
— Ты остановилась здесь? — он обвиняюще хмурит брови. Это первые слова, которые он говорит мне за две недели. — У Тадаши? — его голос был таким же холодным и жестким, как и его глаза.
Я пытаюсь игнорировать своё бешено колотящееся сердце и то, как всё моё тело хочет прижаться к нему, даже если это ненадолго. Я слышу, как Тадаши смеется с Хейзел в гостиной.
Я скрещиваю руки на груди.
— О, так теперь ты сейчас со мной разговариваешь?
— Это не ты должна сердиться, — Генри хмурится. — Ответь на мой вопрос. Ты здесь живешь? — в его голосе явственно слышна боль. После долгого выдоха он бормочет:
— Он должен был сказать мне.
Я чувствую, как от него волнами исходит гнев. Его глаза широко раскрыты. Он кипит.
— Он должен был сказать тебе? — повторяю, каждое моё слово наполнено все большим раздражением, пока я не срываюсь. — Он не обязан сообщать тебе последние новости обо мне, а я ни хрена не обязана отвечать!
Возможно, он прав, и я не могу злиться, но это не значит, что он тоже может быть мудаком. Или, может быть, он и злится, потому что я всё испортила. Я уже ничего не знаю.
Расстроенный, он проводит руками по волосам. Злиться легче — это определенно причиняет меньше боли. Я могу понять, почему он предпочитает злиться, но я не хочу с ним ссориться.
— Послушай, — вздыхаю я, покусывая нижнюю губу. — Да, я остановилась здесь. Я заняла одну из его свободных комнат. Счастлив?
— Нет, Луна, я не счастлив. Даже близко нет.
Когда я уже думаю, что он больше ничего не скажет, он добавляет:
— Я…даже не знал, что ты всё ещё в Лондоне, пока не столкнулся с тобой в костюмерной. Ты…ничего мне не сказала.
Я должна уйти. Я должна уйти, не оглядываясь назад, запереться в своей комнате, оставить его в покое и позволить ему жить дальше. Мне следовало бы уйти, но я не могу.