Кротовский, вы последний (СИ)

— Что-то мне надоело тебя все время Гадюкой называть. Может, лучше уж по имени?
— Я ненавижу свое имя.
— О как. Ну давай придумаем тебе другое.
— Не нужно ничего придумывать, в детстве мне дали тайное имя… Ева.
— Красивое имя.
— Согласна.
Она подсела ко мне поближе и начала водить пальцем мне по груди и по плечам.
— Ты так окреп, — сказала она, — Раньше хилый был. А теперь такие мускулы.
Походы в межмирье даром не проходят.
— Расту потихоньку… Скажи мне, Ева.
— Спрашивай.
— Как так вышло, что никто, даже Филиппыч, не знал, что ты состоишь в клане Кротовских?
— Это случилось с моим прадедом давно еще до Войны Великих Домов.
— Так, минуту, — цепляюсь за сказанное, ибо я перечитал Белкинские конспекты, но ни про какую войну домов там даже не поминалось, — Что еще за война?
— Ты совсем не знаешь историю… своей семьи?
— Совсем. И в учебнике истории об этом не было.
— В учебниках о таком не пишут. Потому что учебники истории пишут победители.
— Спорить не стану.
— Было два великих дома. Дом Лица и Дом Изнанки. По названию можешь догадаться, как они делили сферы влияния.
— Догадаться нетрудно. И судя по тому, что Мышкин крышует добычу макров, лицевой дом победил?
— Все верно. Твой клан входил в Дом Изнанки и все потерял… почти все. Твоему деду оставили фабрику, чтоб совсем уж в нищету не загонять…
— Понятно, но жадный Мышкин хочет и это забрать.
— Хочет. И, я так думаю, заберет.
— А император? Он тоже входит в лицевой Дом?
— Нет. Императорский клан всегда стоял над домами. Вроде разводящего.
— Понятно.
— Кстати, Белкины тоже входили в Дом Изнанки. Я думала, ты в курсе, и поэтому опекаешь девчонку.
— Не в курсе. С Белкиной как-то само вышло.
— Видать, не совсем «само». Судьба свела.
— Ого, Ева, ты веришь в судьбу?
— А почему бы и нет… — отвечает неопределенно и нехотя.
— А Гадюкины? В какой Дом входили?
— Ни в какой. Гадюкины ходили своими тропами, — она усмехнулась, — Пока мой прадед не перешел дорогу твоему прадеду.
— И что потом?
— Ты же умный, Кротовский. Сам уже догадался… ну ладно. Твой прадед одержал верх, моему предку пришлось вступить в клан Кротовских.
— А что было потом? Это явно не вся история.
— Не вся, — Ева вздохнула, — Мой прадед был очень гордым и решил нарушить клановую присягу. Но добился только одного. Старый Кротовский согласился никому не рассказывать, что Гадюкины вошли в его клан.
— Так твой прадед легко отделался?
— Он-то, может, и легко. А вот на мне аукнулось. Теперь по женской линии у нас передается Гадюкинское проклятье «три семь».
Три семь… три семь… где-то мне попадалось сочетание этих цифр, ах да, конечно. Сама Ева у нас описана справкой: «магия ядов 3:7»
— Семерка — это магический потенциал, — продолжает она, — И я родилась с семеркой. Неслабый потенциал, как считаешь?
— Насколько мне известно, это очень большой потенциал. Сам император у нас имеет девятку.
— Все так. Потенциал отличный. А суть проклятия в том, что выше третьего уровня женщины в нашем роду не поднимаются.
Он оно что. А еще, помнится, подумал тогда, что Гадюкина не слишком старается развивать свою магию, а это довольно странно. Она дама весьма амбициозная. А тут оказывается, проклятие. Во мне зашевелился параноидальный червячок, и я поставил чашку с кофе обратно на поднос. А ну как там опять какая хитрая отрава?
Мой жест от нее не ускользнул.
— Напрасно ты так, Кротовский. Да я бредила мыслью, что если тебя убить, проклятие может исчезнуть, но… может и наоборот выйти. Может выйти боком, как это вышло моему предку.
— И все-таки ты решила рискнуть. И если б не попался мне хороший адвокат…
— Все так, Кротовский. Пока был… тот Сережа Кротовский, я имела массу возможностей от него избавиться. Но не могла поднять на него руку. Ругала себя, называла тряпкой, но не могла. Я же его с пеленок знала.
— Ага, а потом появился я.
— А потом появился ты. Я сразу все поняла. В ту минуту, когда грозила тебе каторгой, а ты стоял и эстетически любовался моей грудью. И я решила, вот он знак судьбы. Я даже убедила себя, что обязана с тобой покончить, хотя бы только для того, чтобы отомстить за Сережу. Но ты обыгрывал меня по щелчку пальцев. А еще… это твое проклятое великодушие…
 
— Ты хочешь сказать, что пересмотрела отношение ко мне? — задаю, казалось бы, невинный вопрос, но она в ловушку не попадается.
— Еще сегодня утром я готова была умереть. И вполне допускала, что когда тебя не станет, мое проклятие меня просто прикончит. А потом, когда тебя оправдали, вдруг поняла, насколько мне страшно. И я хочу жить. Можешь, считать меня слабачкой и трусихой.
— Ты не слабачка, и ты не трусиха. Ты просто осознала, что не хочешь умирать из-за ерунды. А все те идеи, что ты вбила в свою голову — ерунда.
— Может, ты и прав. В глубине души я всегда знала, что Сережа не жилец. И втайне от самой себя желала ему не пережить совершеннолетие.
— Так он и не пережил. А проклятье твое никуда не делось. Признайся, именно это тебя и бесило. Так?
— Да, черт возьми, так… Как ты это делаешь? Ты умеешь смотреть мне прямо в душу?
— Не умею. Это жизненная опытность.
— Сколько тебе на самом деле лет, Кротовский?.. а хотя, ты все равно не скажешь.
— Что ты собираешься делать дальше, Ева? — перевожу разговор в практическую плоскость.
— Странный вопрос, Кротовский. Я дала тебе клановую присягу верности не ради шутки. Это от тебя зависит, что мне делать дальше.
— Но у тебя есть какие-то планы? Договоренности… хоть с тем же Мышкиным…
— Какие там планы, — Ева поморщилась, — Для Мышкина я — никто. Если б удалось забрать фабрику, то конечно, были переспективы войти в некий круг, отнюдь на ближний. А я еще и на суде опозорилась. Завтра Мышкин про меня даже не вспомнит.
— Я подумаю, как задействовать твои таланты, Ева. Но возвращать тебя на фабрику не хочу. Это просто не твое направление.
— И это ты насквозь видишь…
В дверь позвонили и она пошла забирать мою одежду. Отстиранную, высохшую и отутюженную. Поднимаюсь с кровати.
— Уже собираешься?
— Дела не ждут.
— Ну вот, в кои-то веки повстречаешь… человека, который понимает меня лучше, чем я сама, и уже убегаешь… слушай, Кротовский. Давно хотела спросить.
— Спрашивай.
— Зачем ты таскаешь эту гимназическую форму? У меня хороший портной…
— Эта форма приносит мне удачу.
— Постой, — Ева спохватывается, — Я быстро оденусь. Отвезу тебя.
— Нет, Ева. Светить на публике пока тебя не будем.
— Так я и так уже засветилась.
— Это был вынужденный поступок с твоей стороны. Ты скажешь, что отделалась от меня посылами и обещаниями.
— Кротовский, не разочаровывай меня. Я не хочу дальше идти кривыми дорожками. Я хочу открытости. Пусть люди знают, что я в твоем клане.
— Люди узнают… когда придет время. Ты не путай сладкое с красивым. Твой прадед стремился к скрытности из-за гордыни. А тебя мы прикроем в стратегических клановых интересах. Если в ближайшую неделю Мышкин проявит к тебе ноль интереса, обещаю, я представлю тебя в открытую.
— А если нет?
— А если нет, то мне не помешет свой человек в стане врага.
— Черт с тобой, Кротовский. Ты все равно играешь на несколько ходов вперед меня. Я буду ждать.
Я вышел от баронессы и мне удачно попался извозчик. Денек выдался неимоверно насыщенный, но до вечера еще далеко. Сейчас разгар практических занятий, и, по-хорошему, мне бы следовало корпеть над свитками. Но у меня в конце концов уважительная причина. Меня сегодня судили за преднамеренное убийство. Решаю ехать на фабрику, благо ехать недалеко.
На фабрике царит небывалое оживление. Просто муравейник какой-то. Рабочие возводят перегородки, отделяя производственный цех от торгового зала. На въезде стоит очередь из машин. Петербуржцы успели начитаться газет и теперь желают поставить на авто свистковую сигналку.