Тени школы Кейбл
— У нее появляется цель, ради которой стоит жить, ради которой стоит пить, — добавила я, немного подумав.
Я была так поглощена разговором, что даже не заметила появившихся в комнате Атан, пока король не попросил детей выйти. Все тут же подняли головы, а детвора начала протестовать.
— Быстро! — отрезал король, и я поняла, что что-то не так.
Я еще никогда не видела, чтобы он был несдержан с детьми, даже не слышала, чтобы он повышал голос. Такой тон не подходил ни ему, ни его неопределенному акценту — не канадскому, как у остальных членов семьи, а теплому и переменчивому, выдававшему в нем мужчину, который пережил взлеты и падения разных культур. Им хорошо было убеждать, но не кричать.
Дети, казалось, недоумевали, как и я, и нехотя проследовали из комнаты вместе с Алией.
Эдмунд подошел поближе к диванам, стоявшим по центру комнаты. В руке у него был зажат официального вида листок бумаги и что-то похожее на глянцевую фотографию. Мне хотелось подойти и посмотреть, но меня будто пригвоздило к стулу, за спинку которого я держалась. Случилось что-то плохое, что-то по-настоящему плохое. Я чувствовала это сердцем.
— Отэмн, у меня плохие новости… — начал Эдмунд.
Его жалостливый голос привел в движение мои ноги, я подошла к королю и королеве и села в кресло рядом с ними. Ощущение было такое, что перемещалось в пространстве только мое тело, а сознание парило где-то в высоте, наблюдая за происходящим, как за спектаклем в театре.
Фэллон подошел и, взяв меня за руку, присел на корточки возле моего кресла. Его дядя и тетя, Элфи и Лизбет тоже приблизились. И когда я подняла взгляд, Каспар и Виолетта казались лишь размытыми и малозначительными фигурами вдалеке.
— Может, нам стоит пойти куда-нибудь в другое место? — услышала я голос короля.
— Не нужно, — ответила я. Но прозвучавший голос не был похож на мой, он был слишком спокойным.
Эдмунд глубоко и шумно вдохнул.
— Экстермино… Мне так жаль. Твоя школа, где люди… Они… они напали на нее и…
Я опустила голову и принялась изо всех сил вглядываться в вырезанный на ножке стола кленовый лист, пытаясь оставаться отстраненной и не поддаваться неминуемому чувству вины и ужаса, которое уже начало подниматься во мне.
— Там не было хранителей, — с трудом произнес Фэллон, озвучивая мои эмоции и жуткую, ужасную мысль, которая пришла мне в голову.
Там не было хранителей, потому что мы бросили их.
— Жертвы есть? — раздался голос герцога Виктория.
— Некоторые из учеников говорят, что Экстермино было не меньше десяти. Была перемена, и большинство детей гуляли на улице… у них не было шансов. У… у меня здесь список раненых. Их больше ста, — тихо сказал Эдмунд и положил на журнальный столик лист бумаги с напечатанными на нем именами.
У меня в глазах стояли слезы, но я рассмотрела возле каждого имени отметку «в критическом состоянии» или «стабилен».
— Кристи, Тэмми, Гвен, Валери и Джон Силайа — все там…
Он называл и другие, незнакомые мне имена, но явно известные Фэллону, потому что тот неожиданно сильнее сжал мою руку.
— Их ранили заклятиями, но их жизням ничего не угрожает.
Я не могла отвести глаза от списка. Словно хищники, они увидели возможность напасть и воспользовались ею, показывая, что настойчиво идут к своей «цели», а мы нет. Но как они могли? Как можно атаковать невинных человеческих детей?
— Никого не убили? Слава судьбе! — выдохнул герцог с облегчением.
Я услышала, как Эдмунд тяжело сглотнул.
— Один человек.
Я смотрела, как Эдмунд пошел к королю и протянул ему фотографию. Он посмотрел на меня и отвел взгляд.
— Тайм. Тайм Картер.
Мое сердце разорвалось и вылетело из груди, пробивая дыры в легких, так что, когда я попыталась вдохнуть, ничего не получилось.
— Кто? — спросил кто-то с недоумением.
— Ти, — выдохнул Фэллон рядом со мной. — Ти.
Мир начал кружиться… Ти, маленькая хорошая Ти была мертва. Убита.
— Нельзя допустить, чтобы об этом узнали журналисты, — нетвердо сказал король, и я заставила свою лишенную кислорода голову посмотреть на него. Он не сводил взгляда с фотографии, и его лицо приобретало зеленоватый оттенок.
— Дайте мне посмотреть, — потребовала я, вырывая свою руку из ладоней Фэллона и хватаясь за ручки кресла. — Сейчас же!
Король вернул фотографию Эдмунду, который прижал ее к груди и, обойдя всех, подошел ко мне. Все следили за ним, не отрываясь.
— Отэмн, — прошептал он, — не надо.
Я подняла дрожащую руку и, взявшись за уголок фотографии, медленно опустила ее себе на колени, продолжая смотреть в лицо Эдмунду. Рядом со мной Фэллон в ужасе завыл, прижав руки ко рту, повернулся, встал на колени и согнулся пополам.
Я опустила глаза.
Я увидела спину. Детскую спину. Спину Ти. Глубокая рана зияла в ее плече, а из нее струилась кровь, растекавшаяся по попавшим в кадр локонам. Ее рука была вывернута назад, сломанная кость торчала вверх, а на запястье виднелись ровные диагональные отметины, которые, должно быть, оставила валявшаяся рядом растрепанная веревка.
А на темной коже ее спины были вырезаны блестящие буквы. Из них состояло послание.
Сколько еще вы сможете выдержать, миледи?
Мы можем остановить все это, герцогиня.
Мы будем ждать тебя, Отэмн.
С любовью,
целую, Нейтан
Я отшвырнула фотографию, не думая о том, куда она упадет, и встала. Я не могла моргнуть. Я не могла вдохнуть. Секунду я, окаменев, не отрываясь смотрела на стену, а комната качалась… И во второй раз я просто ушла.
Пол плыл под моими ногами, и я шла осторожно, пока внезапно не распахнулись двери холла и я не почувствовала запах свежего воздуха. Я пошла на него, ускоряя шаг.
Позади Фэллон, сдерживая всхлипывания, позвал меня по имени. Кто-то сказал ему:
— Нет.
— Отэмн?
Это был догнавший меня Эдмунд. Но я на него не смотрела. Я не могла на него смотреть. Я винила его. Я хотела быть от него как можно дальше.
Инфанта… моя лошадь, — смогла подумать я, борясь с плотным и густым туманом в своей голове.
В холле люди столпились у открывшихся дверей, но медленно отступили, увидев потрясенную и обезумевшую от горя Героиню, которая летела на них. Проходя, я почувствовала, как с меня осыпалась одежда, а на ее месте, прикрывая мою наготу, появился черный наряд. Уже через секунду я была в траурном одеянии: черные брюки, черная блузка, черные перчатки. А вокруг шеи черное кружево, которое связывало меня с ее памятью. Мои волосы рассыпались по плечам, и я спрятала за ними свое чувство вины.
Огромные входные двери распахнулись передо мной, и я вышла навстречу горящему миру. Небо было ярко-оранжевым и желтым, а солнце валилось за горизонт, рисуя на нем тонкую багровую полосу.
В самом конце длинной аллеи, образованной крыльями дворца, я увидела Инфанту, которую держал под уздцы одинокий мальчик-конюх.
Лошадь вскинула голову, приветствуя меня, и я поняла, что она мне поможет. Лететь мне не хотелось. Когда я уже была в седле, Эдмунд догнал меня и взял поводья у мальчика, который низко поклонился и поспешил прочь.
— Мне очень жаль, — выдохнул он. — Мы должны были оставить охрану. Мы должны были…
— Оставь меня! — отрезала я и пришпорила лошадь так, что она понеслась на сумасшедшей скорости.
Но Эдмунд не собирался оставлять меня одну. Он следовал за мной, где-то переходя на бег, где-то взлетая, а Инфанта несла меня по зеленым равнинам, и мои волосы бешено развевались на ветру.
Интересно, что думали те, кто видел нас: черно-серый силуэт на фоне яркого неба, уносящийся вдаль от дворца, будто его жгло солнце.
— Великолепно, дитя! Что бы ты ни делала, ты всегда будешь великолепна.
— Но я совсем не чувствую себя великолепной, бабушка.
— Все приходит со временем. Время сделает тебя великолепной, дитя.
Где-то я бежала по зеленой траве, выкрикивая ее имя на языке, который был для меня таким же знакомым, как тень здания из серого камня, лежавшая на пути. По моему лицу катились слезы, а я взбиралась по ступенькам, различая чуть слышное бормотание за закрытыми входными дверями. Эти звуки походили на плеск ручья возле домика в лесу, вода в котором поднимается от зимних дождей. Словно протестуя, мои начищенные туфли на квадратных каблуках, как раз такие, в каких впору ходить в школу, скрипнули, когда я распахнула двухстворчатые двери и в тысячный раз увидела все ту же сцену: сотни голов поворачиваются ко мне — и пустота.