Облака среди звезд

Макс задержался на пороге. Он выглядел бледным и больным, и, вопреки всему, мне стало жаль его.
— Желаю удачи, Хэрриет. Тебе без нее не обойтись.
Через несколько минут входная дверь хлопнула.
— Никогда не мог понять, почему люди не умеют тихо закрывать двери, — вздохнул Руперт. — Это так вредно для замков.
— Это был Макс, да? — В комнату вбежала Корделия. — Мог бы и подождать. Можно, я догоню его?
— Он торопится на самолет, — сказал Руперт. — К тому же ты раздета.
Корделия была в пижаме.
— Ну и что, — запротестовала она. — Там полно таких. Вон мужчина без штанов пытается заняться любовью со статуей.
— Это мой Пинкки! — вскричал Арчи, выбегая прочь.
Я почти пришла в себя.
— Дорогая, сейчас же отправляйся в постель, — велела я Корделии. — И не смотри больше в окна. Руперт, ты не мог бы сказать что-нибудь Арчи? Может, им лучше зайти в дом?
— Благодарю покорно, на сегодня мой лимит рыцарских поступков исчерпан. Руку дергает просто ужасно. Иди и задерни занавески, если тебе так больше нравится. Нет, подожди. Я хочу с тобой поговорить. Спокойной ночи, Корделия, — вежливо добавил он, заметив, что она собирается подслушивать. — Так скажи мне, — продолжал он, когда мы наконец остались одни, — что все-таки произошло у вас с Максом? Я чего-то не понял?
— Все было хуже, чем ты подумал.
Когда я рассказала Руперту, что Макс, кажется, хотел убить меня, он с хохотом уселся на стол.
— Ты напился… — Меня обидело, что он так развеселился, когда я была на волосок от гибели.
— Верю. Вряд ли мне пришло бы в голову ударить человека столом, будь я трезвый. Я даже не смог бы себе такого вообразить. Припиши это и вдохновению, которое я испытываю из-за того, что премьера прошла. И удалась. И… Ладно, мне все равно, что ты думаешь. Так о чем мы?
— Макс хотел убить меня.
— Хэрриет, не дури. — Руперт попытался унять веселье. — Мужчины не душат девушек из-за того, что те отказываются переспать с ними. По крайней мере не посреди вечеринки, когда им могут в любой момент помешать.
— Он запер дверь, — напомнила я. — А ты-то почему здесь оказался?
— Хотел взять сигару. И кое-что записать. Меня неожиданно осенило: что-то не так со светом в последнем акте.
— Ну, можно считать, что мне повезло. Все были уверены, что Макс в Рио-де-Жанейро. Он бы спрятал мое тело за стол, надел свой костюм, запер дверь и спокойно удалился. Труп не должны были обнаружить до утра. К этому времени он бы уже летел в самолете над океаном. Никому бы и в голову не пришло связать его с убийством. Никаких мотивов. Он бы был в безопасности.
— У тебя навязчивая идея. Тебе всюду мерещатся убийства. Почему вообще Максу потребовалось тебя убивать? Я тоже порой бываю несдержан, но мне же не приходит в голову тебя душить.
— Я хочу, чтобы ты отнесся к этому серьезно. Он хотел убить меня, потому что я обвинила его в покушении на жизнь моего отца. — Я объяснила Руперту свою догадку. — Эта мысль пришла мне в голову, когда я встретила Каролину Фрэншем. Она рассказала мне, что безумно влюблена в папу. Чарлз все время говорил о мотивах. Понимаешь? Макс боялся потерять деньги. Мне, конечно, сложно это понять. Он вроде бы всегда боготворил папу. И надеялся, что я буду рассказывать ему обо всех действиях полиции, что я и делала исправно, потому что у него было железное алиби. Конечно, у меня нет доказательств. Но как ты считаешь, может, стоит рассказать все Чарлзу и не дать Максу улететь?
Руперт взял со стола дырокол и начал машинально продырявливать по краю подвернувшийся под руку лист бумаги. Маленькие бумажные кружочки летели вниз и опускались в лужу воды и чернил на полу.
— Нет, — наконец сказал он. — В первую очередь потому, что, как ты сказала, у нас нет ни малейших доказательств.
— Но когда я сказала это, то смотрела ему в глаза, и я знаю, я уверена, что это правда.
— Интуиция не может служить доказательством. Но если это правда, представь, что будет с Вальдо. Он — главный свидетель, одновременно предполагаемая жертва и любовник Каролины. Его опять возьмут в оборот. Вопросы, очные ставки, полицейские участки, законники… Мне кажется, он не способен вновь вынести все это.
 
— Я не подумала об этом. А вдруг Макс окончательно спятил и попытается убить кого-нибудь еще?
— Раскрывается всего одно убийство из десяти. Ой! — Руперт попал дыроколом по пальцу. — В мире полно убийц, о существовании которых мы даже не догадываемся. И нет уверенности, что Макс — один из них. И потом, — добавил он, видя, что я собираюсь возразить, — я не хочу быть мстителем и отдавать преступников в руки правосудия. Конечно, я понимаю, что твои чувства задеты…
— Потому что он хотел убить моего отца! Мне плевать на Макса как такового.
— Правда? Но ты производила впечатление очень увлеченной.
— Нет! Я полагаю, меня тянуло к нему, потому что я думала, будто нравлюсь ему.
— Так оно и есть. Иначе зачем бы он прилетел? Гораздо безопаснее было бы остаться в Рио. Он прилетел из-за тебя.
— Но он хотел меня убить. По крайней мере, я так думаю.
Вдруг эта идея показалась мне самой нелепой.
— Мужчины иногда убивают тех, кого любят. Как поклоннице «Отелло» тебе это должно быть известно.
Я подергала ожерелье:
— Пожалуйста, сними его с меня.
Руперт включил настольную лампу.
— Какой оригинальный механизм. И какое тяжелое! Неудивительно, что ты подумала… — Руперт внимательно осмотрел мою шею и легонько дотронулся до нее. Я пискнула. — Прости. Больно? Похоже, тут появятся несколько синяков.
Он продолжал, нахмурившись, разглядывать мою шею. Мне нравились его прямые брови, похожие на два мазка кисти черной краской.
— Хэрриет! А я-то думал, ты преувеличиваешь! Но это действительно… Хэрриет! — Он вновь и серьезно посмотрел на меня. — Ты чудовищно рисковала, войдя сюда с ним! А что, если бы мне не захотелось покурить? А если бы у меня не оказалось второго ключа? Если ты знала, предполагала, по крайней мере, что он опасен, то было попросту безрассудно…
— Конечно, я не собиралась оставаться с ним наедине в запертой комнате. Я и представить себе не могла, что кардинал окажется Максом. Я волновалась за Корделию.
— Не уезжай в Манчестер, — произнес Руперт не своим голосом. — Я согласен с Максом — ты не сознаешь, насколько притягательна для мужчин. — Он вздохнул. — Твое упорное нежелание признавать собственную красоту делает тебя очень уязвимой. Послушай, если дело только в деньгах, ты можешь найти лучшую работу в Лондоне и вносить большую долю в расходы. Хотя, видит Бог, это совершенно не важно. — Увидев, что я не хочу это обсуждать, он почти закричал: — Что заставляет тебя бежать отсюда? Что, кроме гордыни?
Гордыня! О чем он говорит? Я была готова кинуться ему на шею и никогда больше не отпускать.
— Так что же? — продолжал допытываться он. — Я знаю, что между вами с Арчи существует самая нежная дружба, да и Корделия уже пристроена. Но ведь мы с тобой тоже всегда были друзьями. С самого детства. Помнишь, как ты прибегала ко мне с разбитой коленкой, а я грозился, что отрежу тебе ногу?
Еще бы я не помнила! Каждое воспоминание, связанное с Рупертом, было вписано огненными буквами в скрижали моего детства.
— Я рисовал пунктирную линию на твоей ноге и доставал перочинный ножик. А ты тут же прекращала плакать и начинала смеяться. Я любил всю вашу семью, но тебя — особенно. Ты была самая понятная из них, но при этом в тебе было больше ума и чувства, чем в них всех, вместе взятых. А сейчас ты стала самой красивой в семье.
— Не издевайся. Это неправда.
Руперт вздохнул:
— Как же тебя убедить? Кларисса — красивая женщина, и остальные девочки похожи на нее, но их красота, если можно так выразиться, общепринятая. А ты обладаешь куда большей притягательностью — полагаю, не только для меня, но и для многих других. Послушай, — продолжал он, — наверное, я не очень приятный тип. Но неужели мои недостатки настолько отвратительны? Что же я сделал такого, что ты хочешь покинуть мой дом? Я не хочу, чтобы ты сделалась несчастной. Мне нравится твое присутствие здесь. Когда ты сказала, что собираешься уезжать, я чуть было не устроил сцену. — Он усмехнулся. — Но уже тогда я был уверен… Я хотел… сказать тебе… — Внезапно его взгляд опять стал жестким. — Я совершенно не умею о таком говорить. Наверное, поэтому и люблю театр — там я могу выражать свои эмоции, не изменяя себе. Но, — он достал сигару из ящичка, повертел ее в пальцах и положил обратно, — до этого момента у меня не было случая по-настоящему испытать себя. Были одни женщины, с которыми мне хотелось переспать, потому что они были красивы, и другие, с которыми мне хотелось поговорить, потому что они были умны. Я отчаялся найти гармоничное соединение этих качеств в одной. Но ведь любовь — это что-то другое. Ты… так бескорыстна, у тебя такое острое чувство вины, и ты невероятно искренна. Но и всего этого еще недостаточно. Наверное, один человек любит другого за красоту, которую тот приносит в его мир. Китс был прав: Красота и Истина. Они неразделимы. Кто-то сказал, что даже самая теплая дружба никогда не станет даже самой прохладной любовью. Ты согласна?