Облака среди звезд
— Конечно, нет, — подтвердил отец, — там просто не могло быть человека, способного на такие вещи. — Сэр Бэзил вообще не интересовался другими людьми, он был настолько эгоцентричен, что вряд ли у него были какие-то закадычные друзья или заклятые враги. Если не верите мне, спросите остальных актеров.
— Итак, оставим пока вопрос о мотивах, подумаем о тех лицах, которые могли быть причастны к убийству. К ним относятся все, кто случайно ссорился с жертвой, кто ревновал к его профессиональному успеху или просто был его недоброжелателем.
Отец скептически посмотрел на него:
— Уверяю вас, Бэзил был на редкость бездарен, и вам не удастся найти человека, завидовавшего его покупному успеху, а уж обо мне тут и речи быть не может.
— Хорошо. Но я должен проверить все версии. Я беседовал с каждым из членов труппы. Все они отзывались о ваших взаимоотношениях с сэром Бэзилом примерно одинаково. Они говорили о вашем соперничестве. Но о добрых, дружеских отношениях между вами никто не упомянул.
— Мой дорогой инспектор, сразу видно, что вы ничего не смыслите в театре. Все актеры до безумия ревнивы к чужому успеху и никогда не прощают удачи сопернику. Но иногда это вовсе не мешает их дружбе. Бывают и сложные ситуации, ссоры и даже ненависть друг к другу, но мотивом для убийства это никогда не становится. И знаете почему? Потому что рано или поздно найдется такой критик, который напишет разгромную статью даже о самом преуспевающем актере. Так или иначе мы всегда оказываемся квиты. Вы можете вытащить меня отсюда?
— Это не просто сделать, сэр. Следствие идет очень медленно. Только так можно избежать непоправимых ошибок.
— Но я не совершал преступления! — Голос отца был полон отчаяния. Корделия подошла к нему и, прижавшись, положила голову ему на плечо. Невозможно было спокойно слышать его крик о помощи.
Инспектор Фой выглядел расстроенным. Он положил в карман карандаш и блокнот и захватил с собой недокуренную сигару.
— До свидания, Хэрриет, я буду держать вас в курсе расследования.
Он хотел было подать мне руку, но передумал и направился к двери. Я напрасно пыталась понять, о чем он думал в ту минуту. У него был такой безмятежный вид, словно он предвкушал, как наконец возвратится домой и жена подаст ему вкусный ужин. Но я даже не знала, женат ли он…
— Я привезла пирог, который сама приготовила, — сказала Корделия, когда мы остались одни, и с гордостью положила на стол сверток.
Отец взял его в руки очень осторожно:
— Бог мой! А что ты в него положила? Он что-то больно тяжеловат, милая…
— Тссс… — прошептала Корделия, покосившись на констебля, охранявшего дверь.
— А… я понял… — Отец заговорщицки улыбнулся. — А что же я буду делать, когда перепилю решетку? Камера у меня на первом этаже, но через стену я не перепрыгну. Тебе нужно было приготовить еще один пирог, с лестницей внутри. Н-да, хотел бы я знать, что скажет Лавди, когда обнаружит, что ты похитила его инструменты.
— Я принесла почту, — сказала я.
Отец взглянул на конверты.
— Половина из них — счета, — моментально определил он. — Передай маме, что их надо оплатить. Это срочно. Они отменили постановку, и теперь денег мне не заплатят. Вот письмо из банка, и еще этот парень Поттер требует погасить задолженность. — Он бросил письма на стол. — Ничего, придется ему подождать; все равно они не могут предъявить мне иск, пока я нахожусь под следствием.
Я убрала письма в сумку. Пока папа и Корделия разыгрывали между собой сцены из «Ромео и Джульетты», я отправилась разыскивать сержанта Твитера.
По возвращении домой мы увидели все тех же журналистов у наших ворот. Шел дождь, они стояли под раскрытыми зонтиками.
— Никакого покоя нет, — выглядывая из-за двери, заметила наша соседка миссис Ньюбиггин, которую я недолюбливала, — ее так и распирало от любопытства. Завидев нас, она указала на меня пальцем: — Вот эта девушка. Нечего сказать, хорошее соседство. Что там у вас происходит? Кто-то мучает животное?
— Простите, — отозвалась я, — это наша собака лает, она еще не привыкла.
Я заслонилась рукой от камер и позвонила в дверь, за которой раздавались оголтелый визг и лай. Дерек тут же накинулся на меня, облизывая руки шершавым розовым языком.
— Что с ним? — спросила Корделия.
— Он рвет все, что попадется, а как услыхал, что вы идете, просто взбесился, — сообщила Мария-Альба.
— Он просто скучал… — Я погладила Дерека, пытавшегося запрыгнуть ко мне на руки. — Но как он нас учуял — это интересно, из него получилась бы отличная ищейка.
— И, возможно, он совершил бы подвиг, — добавила Корделия, — защитил меня от похитителей детей или тебя от наемных убийц. И стал бы знаменит, как Бобби Грей. Это так здорово!
— Я твою идею не поддерживаю.
— Ты ужасная зануда! Лучше назови его Дирк Боггард, это будет более стильно, чем Дерек.
Мы так и не пришли к согласию. Дирк — это имя показалось мне слишком грубым, именем, лишенным даже намека на поэзию.
Глава 8
— Ура! Презренный отступник вернулся! — крикнула Офелия, порхнув с лестницы и влетев в столовую.
— Какой еще отступник? — поинтересовалась Корделия.
— Дурочка, — с улыбкой ответила Офелия, — так я называю Креспена Майе. Он написал мне и предложил выйти за него замуж.
— Можно я надену на свадьбу бело-розовое платье и пояс с розовыми бутонами? — спросила Корделия. — Буду выглядеть, как у Дженис Тэтчер, когда ее сестра выходила замуж, хотя у нее совсем прямые волосы и малюсенькие глазки, и она была совсем некрасивая.
— Я очень рада, — откликнулась я довольно вяло — перспектива породниться с Креспеном не казалась мне особенно привлекательной. — Мы, наверное, были несправедливы к нему.
— Нет, лучше желтое платье, — рассуждала Корделия, — и пояс с желтыми розами. А то Хэрриет будет совсем глупо выглядеть в розовом.
— Да? — Мне вовсе не хотелось обсуждать все эти детали. — Может, ты немного подождешь, ну, пока папу не освободят хотя бы.
— Да я вовсе не собираюсь за него замуж! — возмутилась Офелия.
— Мне даже жаль его, — отозвалась я, — ведь он наверняка влюблен в тебя.
— Правда? Знаешь, сколько людей в меня влюблены? Я не могу выйти замуж сразу за всех. Как-то его мать сказала, что я бессердечная и порочная. Ха! То же мне аргумент. — Я не сомневалась, что Офелия действительно думает так, как говорит. Мне было всерьез обидно за Креспена. Ему, наверное, следовало поменьше упоминать о своей матери, в переписке и в разговорах с моей сестрой. — Надо же, он вообразил, что я стану терпеть рядом этот призрак престарелой виконтессы. Да он просто дурак! Если бы у меня, как у его мамочки, были бородавки, то я бы не посмела даже на глаза людям показываться.
— У нее что, есть бородавки? — с интересом спросила Корделия.
— Целых две. На подбородке, огромные и отвратительные.
— Бедная женщина… — заметила я.
Глаза Офелии сверкнули:
— Что ты ей сочувствуешь? У меня такое впечатление, что ты бы с удовольствием заставила меня выйти замуж за Креспена, чтобы я зачахла среди их мрачных развалин под надзором этой ведьмы. Терпеть не могу, когда ты строишь из себя святошу.
— Я ничего не строю, — во мне уже росло раздражение. — Просто меня бесит, что ты ценишь в людях только красивую внешность. Знаешь, никто по доброй воле не хочет быть уродливым.
— Господи! — Офелия встала из-за стола и вышла из комнаты.
— Не обращай внимания, — сказала мне Мария-Альба, — она просто коза.
— Коза?
— Да, злится — и все тут.
— А по-моему, она ищет козлов отпущения. Разве я сказала ей что-то обидное?
— Вовсе нет, — успокоила меня Корделия, — ты иногда бываешь несносной, но все равно ты моя самая любимая сестра.
— Спасибо… — мрачно ответила я.
Я ненавидела ссоры и скандалы и теперь не могла себе простить, что сама затеяла этот неприятный разговор. Но иногда Офелия способна была вывести меня из равновесия своим злословием и ядовитыми отзывами о людях, с которыми она, однако, продолжала поддерживать отношения.