Мужская работа (СИ)

— Вольно, — приказал Табгун. — Расскажи мне, рядовой, как тебе служится?
— Прекрасно, ваше высочество! — выпалил я: ну раз брат у него император, то он должен быть принцем — и судя по тому, что не столько красное, сколько смуглое лицо осталось спокойным, переводчик справился как надо.
А вот глаза у него были настоящие кайтеритские, алые, пронзительные, в них посверкивали искры, и казалось, что он видит тебя насквозь, все воспоминания о доме, о любимой красавице-жене.
Помимо Табгуна на меня в этот момент смотрели многие, и почти все — с напряженным ожиданием или гневом: взгляд Лирганы я чувствовал боком, он обжигал, командир нашей когорты таращился, выпучив зенки, а легат скалился, точно бойцовый пес. И только стоявший рядом с ним невысокий шавван с усиками и желтоватой чешуей на лбу взирал на меня изучающе, точно биолог на занятную животинку с лишней ногой.
— Слава прилипает к тем… — продолжил двоюродный брат Гегемона с улыбкой, — …кто славен, и такие солдаты нужны нам. Впереди нас ждут тяжелые времена, и… — паузы он делал в самых неожиданных местах, и это сбивало с толку, заставляло напрягаться еще сильнее, — …только истинные воины, отважные и честные… способны выжить и победить. Победа дается тем, кто побеждает… и помни, мы все следим за тобой.
От последней фразы я просто обалдел.
Это что, фигура речи, или этот высокородный тип, повелитель сотен планет и правда знает о моем существовании и выбрал меня из тысяч бойцов не случайно, а с какой-то целью? Но зачем я ему? Что я, обладатель жалкого первого класса, варвар-наемник, могу значить для двоюродного брата Гегемона?
Вспомнились несвязные речи Юнессы о том, что за мной присматривают.
Она это имела в виду или нечто другое?
— Так что мы еще встретимся, я уверен, — Табгун похлопал меня по плечу.
— Служу Гегемонии! — рявкнул я, пытаясь хоть как-то придушить мечущуюся внутри панику.
Он пошел дальше, а я остался стоять, дурак-дураком, хлопая глазами и сглатывая.
Легат бросил на меня последний взгляд, от которого я должен был обратиться в пепел, командир когорты погрозил кулаком, шавван огладил свои усики, и свита поспешила за начальством.
— Кто он хоть такой, чтоб я сдох? — прошептал я, когда высокое начальство удалилось на полусотни метров.
Стоявшая справа всезнайка-Пира ответила, как я и надеялся:
— Командир сил Внешних секторов, второй консул с правом возглавлять сенат, первый командор ордена Блистающего Сердца, — голосок ее трепетал от восхищения. — Один из лучшеньких полководцев великой Гегемонии.
И этот вот тип заинтересовался мной? Почему?
— А волосы почему? — буркнул я.
— А это отличительный признак семьи Гегемона, — объяснила Пира. — Родовой. Превосходненький генетический маркер…
Насколько я мог видеть, Табгун больше нигде не задержался, прошелся вдоль строя и вместе с остальной компанией покинул стрельбище. Прозвучала команда «Вольно! Разойтись!», и я поднял руку, чтобы вытереть со лба холодный пот.
Во что я влип? Что вообще происходит?
— Ты, мешок дерьма! Егор! — донесся до меня «нежный» голосок Лирганы, и я повернулся навстречу ее бешеному взгляду. — А ну подойди сюда, вонючка недоношенная!
Вот теперь ясно, во что я влип прямо сейчас — в неприятности.
* * *
Дю-Жхе выдали бронезащиту не по размеру, она болталась на нем, точно пятилитровая бутылка на палке. В первом бою он кое-как отмучился, но через несколько дней в свободное время, после ужина пришел ко мне.
— Помоги, будь другом, — сказал он, моргая узкими темными глазами.
Невозмутимостью наш ферини напоминал индейцев из кино, разве что был желтокожим, а не краснокожим.
— Ладно, — пробормотал я, отгоняя желание подремать, и полез в тумбочку за отвертками.
Сегодня, как все последние дни, нас нещадно гоняли на стрельбище.
Дю-Жхе опустился прямо на пол, скрестив ноги, и замер, точно статуэтка самурая. Тут же приплелся Макс, который словно кот, всегда чуял, где происходит что-то интересное, и совал в происходящее любопытный нос.
 
— Клево! — воскликнул он. — Давай я спою, ха-ха, чтобы тебе не скучно… Киркоров! Или Ротару? Как сказал Федор Шаляпин — открытый рот лучше поет… Так что…
«Нет!» — хотелось завопить мне, но меня опередили.
— Однажды Первый Охотник отправился в Предвечный Лес за добычей, — негромкий голос принадлежал Дю-Жхе, и говорил ферини, практически не открывая рта. — Прихватил верное копье, вырезанное из бедра Костяного Великана, сети из волос Неистовой Женщины, и собрался охотиться на Катящегося Медведя, которого никто не мог победить. Медведь убил одного из сыновей Первого Охотника, и тот решил мстить.
Ферини мог молчать сутками, а потом в самый неожиданный момент — стоя под душем, в столовой, во время физухи — он начинал рассказывать одну из странных баек своего народа, монотонно, вроде бы без выражения, не как актер. Но происходило чудо — замолкал даже Макс, и слушали все, и лицо Молчуна становилось почти человеческим, и Крыска переставала втягивать голову в плечи, и Диль забывала о молитвах.
Я отделил грудную пластину бронезащиты от спинной, и начал подгонять боковые петли — из мануала я узнал, что их можно с легкостью как подтянуть, так и ослабить.
— Предвечный Лес был не чета потомкам, нынешним лесам, — продолжал Дю-Жхе. — Разумным было все в нем, корни шептали мрачные тайны, а деревья бились за место под солнцем… Не знающий правильных песен, и не умеющий ходить по тропам не выжил бы там, но Первый Охотник знал и умел все, и был еще силен и ловок, хотя качал на коленях не одного внука…
— Давай померяем, — прервал его я, и ферини послушно развел руки.
Я накинул на него бронезащиту, застежки сошлись — ага, можно еще немного подтянуть в паху и на плечах, и будет идеально.
— Поэтому он вошел в лес на закате, в тот час, когда силы Тьмы и Света в равновесии. Он уколол палец и уронил каплю крови на землю, и та зашевелилась, всасывая сок жизни.
Я закрутил последний шуруп, и тут что-то случилось с моим слухом — речь Дю-Жхе превратилась в невнятное бормотание. Затем голову пронзила резкая боль, я понял, что я не только в казарме, а еще и дома у мамы, в ее хрущевке, на крохотной кухне, и что я на работе, в торговом центре, в подвале.
Кто-то удивленно вскрикнул, я понял, что лежу, надо мной уродливые лица. Зазвучали чужие слова, из них вырвалась фраза «это у него переводчик!», и я уцепился за лицо того, кто это произнес — пухлое, с приоткрытым ртом и глазами навыкате.
Макс!
— Там! — прохрипел я, пытаясь ткнуть рукой в сторону тумбочки. — Та-таблетки! Желтые!
Я знал, что он меня поймет безо всякого переводчика, ведь мы с ним говорим на одном языке.
Новая волна головной боли унесла меня во тьму, показалось, что мне вскрывают череп пилой. Мокрое потекло по губам, что-то скользнуло между ними, я рефлекторно сглотнул и едва не подавился.
Снова открыл глаза, и на этот раз узнал всех, кто собрался вокруг меня — Макс, Дю-Жхе, Диль.
— Все… нормально… — выдавил я, пытаясь улыбнуться.
Меня снова размазало сразу по дюжине мест — салон троллейбуса где-то на Ленина, поселок бриан, где мы сражались, кабинет врача, у которого я лечил зубы, задворки школы, где я дрался и получал по тем же зубам, ресторанчик, куда мы пару раз ходили с женой и дочкой.
А потом я вернулся на свою койку, дрожащий, помятый, но со здоровой головой.
И немедленно осмотрелся — не заметил ли кто-то, что со мной непорядок, не побежал стучать Лиргане, что у меня с башкой нелады, и пора меня списать. Янельм воровато отвел взгляд и сделал вид, что увлечен очередным послухом из огрызка пластикового ящика, но остальным вроде было не до меня.
— Никто не заметил, — прошептала Диль, правильно истолковавшая мой взгляд. — Гегемон защитил тебя! Зачем ты здесь? Зачем так рискуешь?
Макс смотрел на меня испуганно, Дю-Жхе — спокойно.
— Ради дочери, — сказал я. — Если я не вернусь с деньгами, она умрет.