Астрид Линдгрен. Этот день и есть жизнь
Что касается алкоголизма Стуре, никаких признаков перемены к лучшему не наблюдалось. То, что этой проблеме было много лет, чувствуется в наставлении пожилой Астрид Линдгрен юной Саре Юнгкранц в их переписке 1970-х: «Мне так знакома проблема с алкоголем. <…> Береги свой ясный, разумный, логичный мозг, не губи его выпивкой».
Страх однажды остаться одной, о котором Астрид в многочисленных письмах родителям не упоминала никогда, но в дневнике со времени размолвки с мужем – все чаще, воплотился в жизнь в 1952 году, когда Стуре внезапно начал кашлять кровью, был срочно госпитализирован и умер через два дня в госпитале Саббатсберг. Причиной смерти стали лопнувшие вследствие цирроза печени венозные сосуды в пищеводе. 16 июня, вернувшись домой на Далагатан после двух душераздирающих суток, проведенных в больнице, Астрид открыла дневник и отдала дань последним часам их совместной со Стуре жизни:
«Я лежала рядом с ним на кушетке, держа его за руку. В итоге уснула, а проснулась оттого, что во сне слышала его дыхание, которое раньше было тяжелым, а теперь становилось все медленнее и медленнее, и вечером, в начале двенадцатого, он издал последний вздох. Стина сидела со мной, но как раз перед этим ушла домой, и я была со Стуре одна, когда он умер. Сидя рядом с моим мальчиком, лежащим без сознания, я набросала несколько строк на писчей бумаге. Вот что я записала:
15 июня 1952: „While strolling out an afternoon in June“ [31]. Так раньше пел мой любимый. И так он поступает теперь – strolling out an afternoon in June. Он умирает у меня на глазах. „Birds were singing everywhere“ [32], – пел он. Да, они поют на деревьях у Саббатсберга. А мой любимый умирает. Он больше меня не слышит, он больше меня не видит. А то я бы поблагодарила его за доброту, за отношение – этим июньским вечером умирает хороший человек. Он был мне как ребенок, я очень его любила. Всегда держала за руку, но не смогу последовать за ним туда, куда он уходит, не смогу держать его за руку там. Господи, помоги же ему найти дорогу! Я бы так хотела держать его за руку вечно!»
На страницах «Экспресса» за 12 декабря 1992 г. Астрид оглядывается на свой брак: «Он мне очень, очень нравился. Он обладал удивительным чувством юмора, был добрым, но я никогда не была в него влюблена. Никогда не чувствовала той большой страсти, которую, кажется, испытывают другие люди, хотя у меня нет ощущения, что мне чего-то не хватало в этом смысле. …Стуре было всего 53 года, а мне 45, и, надо сказать, я проявила самообладание. Я всегда умела быть одна». (Фотография: Частный архив / Saltkråkan)
Карин, которой только что исполнилось восемнадцать, была на каникулах в Париже, но сразу вернулась домой. Размышляя теперь о внезапной смерти отца, она припоминает, что это было для нее неприятной неожиданностью, но не ужасным шоком. О слабом здоровье Стуре знали все в семье Линдгрен, и за много лет до того, как произошло несчастье, Астрид, во всяком случае, понимала, к чему все идет, полагает Карин Нюман:
«Мы очень волновались за него, и когда он так, в общем-то, неожиданно умер, буквально за несколько суток, волнение тоже закончилось, то есть нам даже стало легче. После моего возвращения из Франции – меня привез Лассе – мы провели втроем несколько дней, которые, как мне помнится, были скорее наполнены чудесными разговорами, добрыми воспоминаниями и облегчением, чем слезами и горем. Астрид с тех пор скорбела о мужчине, с которым так недолго прожила. Думаю, у них был порядок в сексуальной жизни, много веселого, и все же долгое время он в основном приносил ей одни разочарования и беспокойство».
Вскоре после похорон Астрид поехала на Фурусунд, пытаясь как-то жить дальше, но постоянно думала о Стуре и разговаривала с ним, когда оставалась одна. 9 июля она написала Эльсе Олениус, которая поддерживала ее и в больнице, и в последующие дни:
«Без него здесь пусто. На Фурусунде он постоянно был рядом с нами, и причин для тревоги не было. Но ты, верно, права: для моего Стуре так лучше. Ах, как же я рада, что ты была со мной в Саббатсберге! Как же я рада, что ты у меня есть!»
В письмах родителям Астрид заставляла себя говорить о другом: об отпуске, о Лассе, о его жене Ингер и их маленьком сыне Матсе. Начало июля все трое провели у Астрид, а с ними и Карин, и ее кузина Гунвор, и девочки очень помогали, когда в дом внезапно нагрянули гости. В один прекрасный день в дверь постучался голландский издатель Астрид Линдгрен с «Pippi Langkous» («Пеппи Длинныйчулок») под мышкой. Наведалась и Грета Болин из «Свенска дагбладет» – взять у Астрид интервью о жизни и литературе, и 31 июня 1952 года читатели узнали о горе, поразившем писательницу:
«В настоящий момент Астрид Линдгрен нуждается в исцеляющей силе природы – недавно она потеряла своего мужа и спутника жизни. Рана еще свежа, все еще кажется ей кошмарным сном. Но она не одна – у нее есть чудесная дочь Карин, сын Лассе и самый лучший утешитель, внук Матс полутора лет от роду. „Самый красивый внук на свете“, – говорит Астрид Линдгрен… и начинает рассказывать чудесную сказку, которую никогда не напечатают, потому что это сказка о внуке, который крадет печальное бабушкино сердце».
Но вообще-то Астрид ни с кем не делилась этой скорбью. Жизнь должна идти своим чередом. Вернувшись на Далагатан в августе, она продолжила писать текст радиосериала о сыщике Калле Блюмквисте и работать в издательстве «Рабен и Шёгрен», начала брать уроки вождения, сидела в радиостудии, ожидая начала нового веселого выпуска «Двадцати вопросов», и готовилась к изданию и распространению новой книги. Незадолго до смерти Стуре Астрид закончила третью, и последнюю книгу о детях из Бюллербю, которую до конца года напечатали тиражом 60 тысяч экземпляров. Непрерывная напряженная и разнообразная работа была лучшей защитой от скорби и депрессии. Работа, а также прогулки по Норра Бегравнингсплатсен на севере Стокгольма, где, навещая могилу Стуре, она не то чтобы утешалась, но, во всяком случае, убеждалась в том, что и другие умирали в пятьдесят три года. Рождество 1952-го было ознаменовано записью в дневнике:
«Обычно я описываю в дневнике все рождественские подарки, для памяти. В канун Рождества 1952 года Стуре получил в подарок венок из роз на свою могилу. <…> „Я не собираюсь умирать – по крайней мере, пока тебя не сделают членом Шведской академии“, – говорил он, бывало, оптимист такой. И вот на Рождество 1952 года он получил в подарок венок из роз».
Каждый год в 1950-е, в период между Рождеством и Новым годом, Астрид Линдгрен подводила итоги в черных или коричневых записных книжечках, которые когда-то называла «военным дневником», – их уже накопилось пятнадцать. Она писала не только о подарках, не только о радостях и скорбях семьи Линдгрен в прошедшие двенадцать месяцев. Астрид начала пристально анализировать себя и свою новую женскую роль. Как идет ее жизнь без мужчины рядом? И сможет ли она оставаться одна, когда в один прекрасный день Карин вырастет, уедет из дома и двадцать пять лет семейной жизни уйдут без возврата? Эти мысли посещали ее ежегодно между Рождеством и Новым годом, и 1957 год не был исключением:
«Я хочу попытаться больше не бояться… настоящее несчастье – страх перед всем и вся. Поэтому пусть жизнь приносит то, что приносит, а мне хватит сил принять то, что она принесет».
В ноябре 1952 г. Астрид написала матери: «В воскресенье вечером после отъезда Гунвор мы с Карин пошли на кладбище Норра, зажгли свечу на могиле Стуре – был День всех святых. Почти на всех могилах горели свечи, они так красиво светились в темноте. Да, мама, можешь не сомневаться, что я проглядываю ВСЕ некрологи, чтобы посмотреть, сколько лет было умершему. Я как будто хочу убедиться, что не только жизнь Стуре оборвалась до времени, – и поистине это так, многие жизни, многие!» (Фотография: Частный архив / Saltkråkan)
