Котенок. Книга 3 (СИ)

Около двери кабинета математики я остановился. Взялся за дверную ручку, но не надавил на неё. Взглянул на потёртые носы своих ботинок.
Услышал:
— … А чё тут непонятного-то? Котёнок герой и скоро получит медаль. А в десятом «А» учатся придурки!..
— За придурков ты сейчас схлопочешь!
— Громов, ты уже высказался! Дай сказать другим!
— Крылов никакой не герой!..
— Сергеева, ты уже высказалась. Сейчас говорят только члены комитета. А ты всего лишь староста десятого «А».
— Да всё тут понятно! Кравцова и Сергеева втюрились в Котёнка. А он гуляет с этой рыжей певичкой из «Солнечных котят»…
— Дура!
— Кравцова, попрошу без оскорблений! И не выкрикивай без разрешения. Ты не на базаре.
— Давайте уже голосовать! Всё ясно же!..
— А вот я так и не понял, за что Котёнок получит медаль…
— Мы здесь не медаль обсуждаем. А исключение Крылова из комсомола!
— Вы с ума сошли⁈ Какое исключение?
— Действительно! Этот… капитан сказал, что его Андропов медалью наградит!
— Не забывайте! У нас на повестке рассмотрение протокола первичной комсомольской организации! А не обсуждение ещё не полученной Крыловом медали!
— Вот и зря! Я бы про медаль послушал…
— КГБ ему медаль дают! А мы? Исключаем? Вы с ума сошли?
— Я тоже так считаю! За такую глупость мы с вами сами по строгому выговору схлопочем. С занесением в учётную карточку. И это накануне поступления в институт! Вам оно надо?
— Сколько можно болтать? У нас на сегодня есть и другие вопросы, помимо этих разбирательств с Котёнком. Так мы домой до утра не вернёмся!..
— Поддерживаю! Давайте уже голосовать!..
Я приоткрыл дверь — голоса в классе смолкли. Комсомольцы и задумчивый директор школы повернули в мою сторону лица. Я поправил очки. Заглянул в глаза школьников. Подумал: «Уже не злодей. Жизнь переменчива». Заметил улыбки школьников. Девчонки из десятого «В» и девятого «Б» вновь посматривали на меня с нескрываемым интересом. Парни из десятого «Б» при виде меня хмыкнули. А вот во взглядах Кравцовой и Сергеевой я прочёл нескрываемое недовольство (Лидочка встретилась со мной взглядом и тут же опустила глаза). Не порадовался моему возвращению и Громов: Василий с усмешкой смотрел на мой галстук, будто надеялся меня позлить. Я подмигнул Громову (Вася нахмурился), прошёл к парте и уселся на стул. Посмотрел на блестящий значок комсорга. Толстяк растянул влажно блестевшие губы — изобразил улыбку.
— Товарищи, — сказал он. — Начнём голосование.
Комсорг лизнул губы и взглянул поверх моей головы. Красный значок на его груди сверкнул, словно отполированный драгоценный камень. Толстяк сощурил глаза.
— Кто за то, чтобы утвердить решение первичной комсомольской организации десятого «А» класса об исключении комсомольца Ивана Крылова из рядов Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи? — сказал он. — Поднимите руки.
Справа от меня, будто праздничный салют, взметнулись вверх три руки: за моё исключение ратовали Кравцова, Громов и Сергеева.
— Сергеева, опусти руку! — потребовал комсорг школы. — Ты не принимаешь участия в голосовании. Ты не член комитета.
Я увидел, как Лидочка послушно уложила руки на столешницу, обвела взглядом класс и печально вздохнула. На глазах Сергеевой блеснули слёзы. Я невольно пожалел, что расстроил одноклассницу.
— Двое «за», — подсчитал толстяк. — Понятно. Теперь хочу увидеть голоса «против».
Он вскинул руку.
Позади меня прокатилась волна шорохов, но я не обернулся.
— Раз, два…
Я смотрел на щёки стоявшего около школьной доски толстяка. Тот шевелил влажными губами. Комсорг неторопливо водил по классу взглядом, кивал головой.
— Семь человек «против», — подсчитал он. — Воздержавшихся нет.
Толстяк посмотрел на Кравцову и Громова.
— Два человека «за», семь «против», — сказал он. — Комитет комсомола первой общеобразовательной школы подавляющим количеством голосов не одобрил решение первичной комсомольской организации десятого «А» класса. С этим всё ясно. Переходим к следующим пунктам нашей сегодняшней повестки.
 
Он взглянул на меня, сказал:
— Ты свободен, Котёнок. Больше тебе на заседании комитета делать нечего.
Комсорг хмыкнул и добавил:
— Когда получишь медаль, я лично внесу предложение объявить тебе благодарность от лица комитета комсомола школы. А сегодня у нас на повестке такого вопроса нет.
* * *
Я отошёл от кабинета математики меньше чем на десяток метров, когда меня окликнул Полковник. Голос Снежного прозвучал негромко. Но сейчас его не заглушали голоса школьников. В школьном коридоре уже не шаркала шваброй техничка — она ворчала сейчас внизу, на первом этаже. Я обернулся — увидел догонявшего меня директора школы. Сообразил, что Михаил Андреевич на комсомольском собрании в моём присутствии не произнёс ни слова. Но всё же отметил, что Полковник на сборище комитета не слился с фоном. Я постоянно ощущал его молчаливое присутствие, пока находился в кабинете математики. Не сомневался: комсомольцы толкали речи тоже с оглядкой на него. Понял, что ни тогда, ни сейчас я не чувствовал в пристальном взгляде директора школы ни недовольства, ни осуждения.
— Постой, Иван, — повторил Полковник.
Я поднял руки на уровень груди.
— Стою, Михаил Андреевич.
— Идём в мой кабинет, — сказал Снежный. — Выпьем чаю.
Он прошёл мимо меня. Я не ответил: сообразил, что директор меня ни о чём не спросил — его слова больше походили на приказ. Но всё же кивнул и поспешил следом за Полковником.
* * *
Михаил Андреевич поставил передо мной керамическую чашку с парой щербинок на ручке. Придвинул ко мне сахарницу, из которой выглядывала чайная ложка. Бросил на металлический поднос покрытый тонким слоем накипи кипятильник — маленький, компактный, похожий на тот, каким я в прошлой жизни кипятил воду в комнате институтского общежития. Заполнивший директорский кабинет чайный аромат напомнил о моих визитах в эту комнату третьего декабря. Тогда здесь тоже пахло крепким чаем. Вот только в тот день здесь было многолюдно. И не так тихо, как сейчас. Я согрел пальцы о чашку. Следил за хозяином кабинета. Снежный прошёл на своё рабочее место — под его весом заскрипел деревянный стул. Полковник выдвинул ящик письменного стола, вынул из него новенький футляр для очков, положил его около сахарницы.
— Это тебе, — сказал он. — Подарок. На Новый год.
— Спасибо.
Я взял футляр — почувствовал, что тот не пуст.
— Открой, — сказал Михаил Андреевич.
Он щедро насыпал себе в чашку сахар — без помощи ложки, на глазок. Смотрел на меня выжидающе, словно дожидался моей реакции на подарок. Я бережно раскрыл футляр, увидел внутри него очки. В свете ламп блеснули толстые линзы. Я взял очки в руку, скрипнул шарнирами дужек. Разглядывал их под аккомпанемент монотонного постукивания ложки. Провёл пальцем по тёмно-коричневой оправе. Отметил, что стёкла крепились к верхней части оправы — нижняя часть рамки отсутствовала. Прикоснулся к соединявшему обрезанные рамки толстому мосту. Мысленно признал, что подарок выглядел «стильно, модно и молодёжно» — в сравнении с тем экземпляром, что красовался сейчас на моём лице. Я улыбнулся. Потому что память подсказала: похожую оправу я видел на герое фильма режиссера Леонида Гайдая «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика».
— Ух, ты, — вполне искренне восхитился я.
Взглянул на директора и заявил:
— Я такие в нашем магазине не видел.
Михаил Андреевич хмыкнул.
— Сослуживец прислал, — сообщил он. — Из Москвы.
Снежный указал чайной ложкой на очки в моей руке.
— Примерь, — велел он.
Я послушно выполнил его просьбу. Обнаружил, что стёкла в подарке — не простые стекляшки. Оптическая сила в линзах подаренных очков по ощущениям не отличалась от той, что была в моих. Гладкая оправа приятно холодила кожу. Я посмотрел на довольное лицо директора школы.