Лес

Вечером худшие опасения оправдались: река закончилась большим безлюдным озером, окруженным соснами и травой. Начинало темнеть. Вода блестела в закатных лучах и тихо, уютно плескалась о песчаный берег. Противоположный берег было плохо видно, но, насколько мы могли рассмотреть, домов там не было, только темные верхушки бесконечного соснового леса.
— К черту, — сказала Лика, отошла от воды и легла на траву. — Нет здесь никаких деревень. Ничего здесь нет.
Я подошла к воде и умылась. Вгляделась в противоположный берег. Ни домов, ни намека на дым.
— Давай валежник собирать? — сказала я Лике. — Холодает.
— К черту, — повторила Лика.
Я зашла в шумящий, перекрикивающийся разными голосами лес и начала собирать валежник. Были сумерки, время теней, иногда казалось, что кто-то стоит сзади, я спиной ощущала чей-то взгляд, но не обращала внимания — может, мне просто надоело бояться, а может, просто не осталось сил. Я собирала ветки.
Куча веток была уже больше, чем удобно нести, и я вернулась на пляж, бросила ее возле Лики. Села рядом.
— Может, плот сделаем?
— Чего?
— Плот. Найдем пару бревен, скрепим веревкой, ремнем, еще что-нибудь найдем, да хоть из осоки, вон, сплетем. Построим плот и поплывем обратно вниз по течению реки. Если деревни нет здесь, то она должна быть там.
— Отличный план, ни одного слабого места.
— Я пытаюсь тебя подбодрить.
— Извини. Знаешь, о чем я думаю? — сказала Лика. — Тот день, когда мы в лес зашли. Мы собрались, выехали из гостиницы, позавтракали.
— В кафе «Калевала».
— Ага. Потом выехали на трассу. Ты за рулем была. Разогналась, как обычно, ехала агрессивно, всех обгоняла.
— Ну извини.
— Да я не об этом. Мы начали обгонять грузовик, а там машина на встречке была. Она так близко была, я лицо водителя увидела: он бледный был, молодой, в очках. На желтой «Ниве». Я увидела его лицо и поняла, что мы не успеем вернуться на свою полосу. Что некуда возвращаться — справа фура, слева обрыв и озеро, а прямо перед нами эта «Нива».
— Фуру мы уже успели проскочить, наша полоса свободна была.
— Не была она свободна. Я посмотрела в правое стекло, там были задние колеса фуры, а прямо перед нами уже «Нива». Мы не успевали ни вернуться обратно и спрятаться за фуру, ни ее обогнать. Я от страха вдох сделать не могла, вцепилась в сиденье и зажмурилась. Не знаю, какая у нас скорость была, но думаю, больше ста двадцати. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, мы уже в своей полосе были, фура далеко позади осталась. И после этого я предложила остановиться морошку поискать, потому что нужно было остановиться, а я боялась просто начать на тебя орать и поссориться, ведь нам же дальше еще ехать. Мы съехали на грунтовку, ушли в лес. И тогда все и началось.
— Ты это к чему?
— Я к тому, что не могли мы успеть проскочить, мы должны были врезаться в эту «Ниву».
— До «Нивы» еще метров тридцать оставалось, а фуру мы уже проехали. Я перестроилась на нашу полосу, и все.
— Не проехали мы фуру, я ее задние колеса в боковом окне видела. И «Нива» была прямо перед нами. Лес этот странный, бесконечный. Как думаешь, что, если мы разбились тогда на трассе? И поэтому можем без воды и еды жить, и поэтому тени видим, и голоса слышим, и звери нас не трогают. Я все истории разные вспоминаю, всю жизнь в голове прокручиваю. А лес не кончается, и мы идем, и идем, и идем.
— Ты что несешь? Думаешь, мы в аду?
— В чистилище.
Я села и посмотрела на Лику. Она лежала с закрытыми глазами, раскинув руки, видимо представляя себя долбаным князем Болконским на Аустерлицком поле. Только не было никакого поля, был небольшой пляж, покрытый травой и засыпанный сосновыми иголками, с узкой песчаной полоской у воды. Футболка и куртка Лики были в серо-коричневых разводах, как и ее лицо. На иссушенных, потрескавшихся губах — красная помада. Наверное, когда помада закончится, она свихнется окончательно.
Пауза затянулась.
— И давно ты об этом думаешь?
Лика не открывала глаза.
— С того дня, как увидела тот зеленый пруд с кувшинками. Это был тот самый пруд из моего детства, не просто похожий — тот самый. Я сразу вспомнила его, тебе только не хотела говорить.
 
— Слушай, пойдем валежник собирать. Стемнеет сейчас. Холодно.
— Ну пойдем.
Лика открыла глаза, поморщилась. Села и посмотрела по сторонам. Вгляделась куда-то влево.
— Это дом? Ты видишь это? Вон там, почти на том берегу, между соснами что-то большое и темное.
Я поднялась и всмотрелась вдаль.
— Мне кажется, это кусты.
— Это не кусты. Пойдем.
Стремительно темнело, заухали первые проснувшиеся совы. Где-то вдали привычно завыли не то собаки, не то волки. Мы пробирались через лес минут тридцать, и с каждым шагом становилось очевиднее, что в лесу действительно что-то есть.
Наконец мы вышли на небольшую поляну, на которой стоял темный двухэтажный бревенчатый дом с деревянным крыльцом, верандой и широкими ступеньками. За домом стояли два сарая, дальше еще один сарай поменьше, похоже туалет. Непроницаемые зашторенные окна. Сосновый лес с трех сторон и темно-синее озеро с четвертой.
— Эй! Здесь есть кто-нибудь? — крикнула Лика.
13
Катя вышла на кухню, поставила чайник и кастрюлю на плиту, вернулась в комнату, села на кровать, закрыла лицо руками. Вскочила, поправила криво стоящий стул. Подобрала медвежонка, посадила его на кровать. Чайник же на плите. Вернулась на кухню.
В деревне практически никого не было: муж и почти все соседи продолжали искать Оленьку. Катя тоже искала до самой ночи, потом подумала: а вдруг она сама вернулась, а вдруг нашлась, а дома никого, а вдруг она и не уходила в лес, а где-нибудь в деревне спряталась в сарае чьем-нибудь и заснула, — и прибежала обратно домой, но дома Оленьки не было, и у соседей не было, они с мужем обыскали всю деревню, прежде чем пойти на поиски в лес.
И теперь Катя кипятила чайник, подогревала суп — найдут ее, принесут, а дома нет горячей еды — и вглядывалась в темноту за окном. «Права была мама, — отстраненно подумала Катя, — из меня мать никудышная, как можно было ребенка потерять».
Оленька пропала несколько часов назад. Она играла во дворе со щенком, привезенным ей папой накануне из соседней деревни, громко разговаривала с ним, Катя прекрасно слышала ее из дома. Потом забегалась, не заметила, как смолк голос, а когда во двор вышла, там не было ни дочери, ни щенка. «Права была мать, — подумала Катя, — права».
Часы на стене оглушительно тикали, она раньше и не замечала, как громко они тикают. Тик-так, тик-так. «Господи, если ты есть, пусть Оля найдется, пусть найдется». В соседнем дворе оглушительно залаяла собака, будто учуяв кого-то, Катя бросилась на улицу. Нет, никого, кошка, может, мимо прошла. Катя всмотрелась в темноту. Через два дома уже начинался мрачный лес, где-то там соседи ходили с фонарями и звали девочку. Надо к ним, надо с ними искать. Катя чуть не побежала к лесу прямо так, в домашних тапках, но вспомнила про плиту и вернулась. Выключила, сняла чайник. Просто пусть она найдется.
Тик-так, тик-так. Час ночи. Господи. Катя пошла в детскую, села на кровать. Надо фонарь взять и бежать в лес. Чего тут сидеть, нет ее здесь. Соседская собака снова залаяла, ей начали вторить другие собаки. Катя не шелохнулась: опять кошка.
Послышался скрип калитки и голос Вермеевой, жившей в доме на краю леса:
— Хозяйка, открывай, нашлась малая твоя!
Катя рванула в прихожую так, что чуть не упала, распахнула незапертую дверь, схватила дочку из рук Вермеевой, прижала к груди. Оленька была грязной с ног до головы, в листьях и сосновых иголках, с царапиной на щеке. На крыльце стоял и вилял хвостом лопоухий серый щенок.
— Стук в дверь, представляешь, а у меня бессонница, повезло, что я не сплю. Я в окно выглянула, там вроде никого. Ну я подумала — померещилось, хотела уже лечь обратно, как что-то дернуло меня. Будто почувствовала что-то, понимаешь? Халат надела, пошла, открываю дверь, а там малая твоя сидит и щенок ваш рядом. Я ей говорю: «Ты чего тут делаешь, тебя все обыскались...»