«Милая моя, родная Россия!»: Федор Шаляпин и русская провинция

 
 
Что, Ксения? Что, милая моя?
 
В невестах уж печальная вдовица.
 
Всё плачешь ты о мертвом женихе.
 
 
И во время ответа Ксении: «О государь, не огорчайся ты слезою девичьей» — с беспредельной нежностью обнимает он ее за плечи, и сколько отцовской заботы, любви и тревоги за дорогое дитя слышится в его голосе, когда он говорит:
 
 
Дитя мое, моя голубка!..
 
Беседой теплою с подругами, в светлице,
 
Рассей свой ум от дум тяжелых!..
 
 
Обращается к сыну. Здесь уже другой оттенок в голосе, тоже ласка, но она направлена к сыну, отроку, и потому в ней больше мужественности:
 
 
А ты, мой сын, чем занят?
 
 
Нежно берет его за голову и целует в правую щеку, — очаровательный по выразительности, по естественности жест царя-отца, горячо любящего своих детей. И спрашивая: «Это что?» — с величайшим вниманием устремляет взгляд на географическую карту, разложенную перед царевичем на столе. Ответ Феодора повергает его в восхищение:
 
 
Как хорошо, мой сын!
 
 
С необыкновенной силой, весь горя увлечением, Борис продолжает, и звук его голоса разливается вдруг широкой волной:
 
 
Как с облаков, ты можешь обозреть
 
Всё царство вдруг: границы, грады, реки…
 
 
Так и чувствуется здесь человек с врожденной склонностью к просвещению, стоящий выше той среды, откуда он вышел, царь-западник, чтящий и уважающий европейскую культуру, к которой он не прочь не только сам приобщиться, но приобщить и свой народ. Из этого его восторга и увлечения перед «чертежом земли московской» так естественно вытекает наставительный тон, с каким он обращается к сыну: «Учись, Феодор». И сразу всплывает томящее царя тревожное предчувствие:
 
 
Когда-нибудь, и скоро может быть,
 
Тебе все это царство достанется.
 
 
И снова наставительно, но с чуть заметным оттенком ласковости в голосе, заключает он свою речь: «Учись, дитя!»
Во весь рост обрисовался в этой сцене царь Борис как просвещенный государь, как нежный, искренне пекущийся о своих дорогих чадах отец. В единый миг, в короткой сцене, в немногих словах ярко озарилась перед зрителями лучшая сторона души царя Бориса, привлекающая к нему симпатии. Таково свойство таланта Шаляпина — краткие мгновения превращать в блистающие светом, содержательнейшие картины. Не мудрено, что связная цепь таких картин дает исчерпывающее представление о характере какого-нибудь лица, как бы этот характер ни был сложен и грандиозен; не мудрено, что следующий монолог Бориса производит потрясающее впечатление.
 
 
Достиг я высшей власти.
 
Шестой уж год я царствую спокойно,
 
Но счастья нет моей измученной душе.
 
 
Вдумчиво, с громадным сосредоточением мысли, начинает Шаляпин свой монолог; сильно подчеркивает слово «счастья» и великолепно выдержанным mezza-voce, понижая до совершенного piano, передает всю действительно потрясающую душевную муку при слове «измученной». С полным убеждением в неизбежности ужасного конца, мысль о котором, тайно от всех, гнетет его исстрадавшуюся душу, произносит он знаменательную фразу, которая потом, как сбывшееся пророчество, прозвучит в оркестре над его трупом:
 
 
Напрасно мне кудесники сулят дни долгие, дни власти безмятежной!
 
 
И затем сильно выделяет, с постепенным повышением на словах «славы обольщенья»:
 
 
 
Ни жизнь, ни власть, ни славы обольщенья
 
Меня не веселят.
 
 
Грустно делается на сердце от этих слов, за человека грустно, который всего достиг, чего желал, взошел на высоту последнюю, какая доступна смертному, и вот стоит, отягчённый собственной судьбою, падая под ее ударами.
Борис садится в кресло, и невыразимой печалью, отцовской нежностью веет от слов, льющихся в элегической мелодии:
 
 
В семье своей я мнил найти отраду,
 
Готовил дочери веселый брачный пир…
 
 
Открывается рана сердца, отцовского любящего сердца, по капле точит она кровь, и нечем залечить ее…
С досадою Борис ударяет по ручке кресла:
 
 
Как буря, смерть уносит жениха.
 
 
И затем — точно черный вихрь налетает на душу царя, и поднимается все смутное, что годами накоплялось и залегло где-то на самом дне ее, все тайные тревоги, все муки совести, всё, чего никому нельзя сказать, весь ужас одиночества, в какое погружен он, великий государь всея Руси. Тревогою, отчаянием человека, потерявшего опору, звучит голос Бориса:
 
 
Тяжка десница грозного судьи,
 
Ужасен приговор душе преступной,
 
Окрест лишь тьма и мрак непроглядный…
 
 
Это слово «непроглядный» произносится так выразительно, что перед вами точно встает необъятная темнота, которой нет ни начала, ни конца и где рождаются лишь удушающие кошмары, роятся бестолковою толпою призраки, возникают какие-то уродливые, бросающие в холод видения и, налетая на душу человека, гложут и мучат ее. Бесконечная тоска слышится в словах:
 
 
Хотя мелькнул бы луч отрады!..
 
 
Слышится полное недоумение, безотчетный трепет, каждую минуту возникающий в душе:
 
 
Тоскует-томится дух усталый.
 
Какой-то трепет тайный,
 
Все ждешь чего-то!..
 
 
Это «ждешь чего-то» — неподражаемо по интонации, исполненной глубочайшего недоумения и страха перед чем-то неведомым, что вот-вот появится… А царь продолжает, и, чем дальше, тем скорбь безмернее, и душевная мука выступает наружу в еще более ярких чертах.
 
 
Молитвой теплой к угодникам божьим
 
Я мнил заглушить души страданья!..
 
 
Открывается самое ужасное для человека верующего: религия не дала ему утешения; там, где усмиряются тревоги, утихают страсти, там, перед алтарем, перед святой иконой, не нашел несчастный царь отрады страдающему сердцу, и нечем утишить боль и заглушить терзанья. И кого же постигла такая злая участь, такая черная судьба?.. Царя, помазанника божия, стоящего превыше всех людей, держащего в своих руках судьбы обширнейшего царства.
 
 
В величии и блеске власти безграничной,
 
Руси владыка — я слёз просил мне в утешенье…
 
 
Когда он произносит: «власти безграничной», мощно усиливая звук, вы точно чувствуете эту безграничность, — так неподражаемо умеет Шаляпин одним нарастанием звука вызвать отчетливое представление о характере и сущности любого явления.
И вдруг его охватывает чувство гневного возмущения происками врагов, не дающих спокойно царствовать, посягающих на крепость государства, и горькое сознание своего бессилия отвратить бедствия, постигшие Русскую землю:
 
 
А там донос: бояр крамолы.
 
Козни Литвы и тайные подкопы,
 
Глад, и мор, и трус, и разоренье…