Жестокая жара

Мадам Бернарден сказала:
— Мы не знали, что Николь будет делать со своей жизнью, до тех пор, пока она не обнаружила у себя любовь к скрипке.
— И именно в консерватории она познакомилась с матерью Никки, — вставил Рук, пытаясь прервать нить воспоминаний.
— Это было самое лучшее, что когда-либо происходило с нашей девочкой, — подхватил Эмиль. — Она полностью отдалась учебе в Бостоне, развитию таланта и в то же время встретила подругу с противоположным характером, которая помогла ей обрести душевное равновесие.
— Николь в этом нуждалась, — согласилась его жена. — И еще я считаю, что — простите, если это вас как-то задевает, Никки, — что наша Николь помогла вашей матери раскрыться, ведь та слишком серьезно относилась к жизни. Она была такой целеустремленной, думала только о долге, о работе, практически никогда не разрешала себе расслабиться и развлечься. — Она помолчала. — Я вижу, что вам неловко от этого разговора, но здесь нет ничего страшного. Мы ведь, в конце концов, говорим не о вас, а о вашей матери.
— Хотя меня никак не оставляет чувство, будто это она сейчас сидит напротив, — добавил Эмиль, отчего Никки смутилась еще больше; в этот момент, к счастью, в разговор вступил Рук, размахивая своим «непарным носком».
— Именно это и кажется мне очень странным, — начал он. — Синтия — то есть Синди — обладала такой энергией и целеустремленностью, она так много работала для того, чтобы стать пианисткой высшего класса. Я видел запись ее концерта; она играла потрясающе.
— Да, — одновременно произнесли старики.
Рук в жесте недоумения воздел руки к небу.
— Что же с ней случилось? Когда она приехала сюда летом семьдесят первого, что-то изменилось. Произошло какое-то важное событие. Мать Никки не бросила играть на пианино, однако, по-видимому, отказалась от своей мечты. В Штатах перед ней открывались широкие возможности, но она даже не вернулась, чтобы рассмотреть предложения. И вот мне интересно, что же могло отвлечь такую серьезную молодую женщину от ее цели?
Подумав несколько секунд, Лизетт ответила:
— Ну, как я понимаю — и вы наверняка со мной согласитесь, — молодым людям свойственно меняться. Для некоторых трудности, через которые необходимо пройти ради достижения цели, оказываются невыносимыми. В этом нет ничего зазорного.
— Разумеется, нет, — подхватил Рук. — Я совершенно с вами согласен, Париж — чудесный город, однако отказаться от цели всей жизни после трехнедельных каникул?
Лизетт повернулась к Никки, чтобы ответить.
— Я бы не сказала, что ваша мать отказалась от цели. Скорее, она решила сделать перерыв в тяжелой работе и наслаждаться жизнью. Путешествия, посещения музеев. Она обожала новые рецепты. Я научила ее готовить кассуле [80]с тушеной утиной ножкой.
— Она готовила его для меня! — воскликнула Никки.
— И каково ваше мнение о моих кулинарных способностях? — улыбнулась Лизетт.
— Три звезды по рейтингу Мишлена. [81]Ваше кассуле всегда было особым угощением и подавалось только по праздникам.
Лизетт радостно захлопала в ладоши, но Никки уже видела, что хозяева устали от визита, а ей еще нужно было задать несколько важных вопросов. Такие же вопросы она уже много лет задавала родителям убитых людей.
— Я не хотела бы злоупотреблять вашим временем, но мне нужно узнать некоторые подробности жизни Николь.
— Разумеется, вы дочь своей матери, но все-таки работаете в полиции, n'est-ce pas? [82]— сказал Эмиль. — Конечно, если это поможет вам выяснить, что произошло с cher Nicole… [83]— У него перехватило дыхание, и муж с женой снова взялись за руки.
Детектив Хит начала с работы Николь Бернарден. Она спросила, не было ли у нее неприятностей вроде конкурентов или финансовых проблем. Ответ был отрицательный, так же как и на второй вопрос о проблемах в личной жизни в Париже и Нью-Йорке: мужчины, друзья, любовные треугольники.
 
— Какое у нее было настроение, когда вы разговаривали в последний раз?
Месье Бернарден посмотрел на жену и спросил:
— Помнишь тот звонок?
Та кивнула и повернулась к Никки.
— Николь была не такой, как всегда, разговаривала кратко и сухо. Я спросила, все ли у нее в порядке, и она ответила, что да, и больше не хотела говорить об этом. Но я поняла, что она взволнована.
— Когда вы с ней говорили?
— Три недели назад, — ответила Лизетт. — Это тоже было необычно. Николь всегда звонила по воскресеньям, чтобы дать знать, что у нее все в порядке. Но последние несколько недель она молчала.
— Во время этого разговора она не упоминала, где находится?
— В аэропорту. Я знаю, потому что, когда начала расспрашивать ее о проблемах, она оборвала меня и сказала, что опаздывает на посадку, — при этом воспоминании старушка нахмурилась.
Рук спросил:
— У вашей дочери была квартира в Париже?
Никки надеялась, что им удастся осмотреть жилище Николь — с разрешения родителей, разумеется. Но оказалось, что квартиры в Париже у женщины не было.
— Когда Николь приезжала в город, то всегда останавливалась у нас, в своей прежней комнате.
— Вы не возражаете, если я ее осмотрю? — спросила детектив Хит.
Спальня Николь Бернарден давно была переоборудована и превращена в мастерскую Лизетт: повсюду были разложены и расставлены незаконченные акварельные натюрморты с цветами и фруктами.
— Простите за беспорядок, — извинилась хозяйка, хотя в этом не было никакой необходимости. В комнате было убрано, все разложено по своим местам. — Я не знаю, что вы ищете. Николь держала в этом шкафу немного одежды и обуви. Можете взглянуть.
Никки открыла дверцы антикварного шкафа, ощупала карманы нескольких костюмов, но ничего не обнаружила. Ничего не нашлось ни в туфлях, ни в единственной пустой сумке, висевшей на медном крючке.
— Все остальные ее вещи лежат здесь, — продолжала Лизетт, отодвигая мольберт и указывая на большой ящик внизу встроенного шкафа.
Открыв ящик, Никки обнаружила точно такой же порядок, как и во всей квартире. Чистое белье, бюстгальтеры, носки, шорты, футболки — все аккуратно сложенное — хранилось в прозрачном пластиковом контейнере. Хит опустилась на колени, открыла крышку и перебрала вещи, затем тщательно сложила все и вернула на место. Рядом с контейнером стояла пара кроссовок и лежал велосипедный шлем. Она осмотрела их, но ничего не нашла.
— Благодарю вас, — произнесла она, закрыв ящик и ставя мольберт обратно, туда, где на ковре остались отметины от его ножек.
Когда они вернулись к сидевшему в гостиной Эмилю, Рук спросил:
— У Николь здесь не было компьютера? — Мадам Бернарден покачала головой, и он продолжал: — А как насчет почты? Ей сюда не приходили какие-нибудь письма?
— Нет, никаких писем не было.
Но Хит и Рук заметили, что лицо его при этом помрачнело.
— Мне кажется, вы не уверены насчет почты, — сказала Никки.
— Нет, я совершенно уверен в том, что никаких писем она здесь не получала. Но ваш вопрос напомнил мне о том, что недавно какой-то человек тоже интересовался этим.
Хит вытащила блокнот и окончательно превратилась из гостьи в полицейского.
— Кто вас об этом спрашивал, месье Бернарден?
— По телефону. Дайте мне подумать. Он произнес имя так быстро. С американским акцентом… и, по-моему, он сказал… Сикрест, да, мистер Сикрест. Сказал, что он деловой партнер моей дочери. Назвал меня по имени, и у меня не было причин сомневаться.
— Разумеется. И о чем конкретно спросил вас этот мистер Сикрест?
— Он волновался насчет того, что некую посылку, предназначенную для Николь, могли ошибочно отправить сюда. Я сказал ему, что к нам не поступало никаких посылок.
— Он не описал эту предполагаемую посылку, не сообщил, что в ней могло быть? — спросил Рук.