Жестокая жара
— Это было очень счастливое время, — согласилась Хит. — Для всех нас, — и она протянула руку к ключам от машины.
— Но счастье быстро проходит, правда? Когда тебе исполнилось пять лет, Синтия вернулась к прежним привычкам. Учила музыке детей нью-йоркских богачей, иногда уезжала с их семьями на уик-энды, приходила домой поздно вечером или даже под утро. И отказывалась говорить со мной об этом. Говорила, что ей нужна независимость, и продолжала делать по-своему. Как будто не слышала и не видела меня. — Он помолчал, словно собираясь с духом, затем пробормотал: — Я никогда не говорил тебе об этом, но я даже испугался, что твоя мать завела любовника.
Никки переложила ключи в правую руку.
— Ну хорошо… Наверное, сейчас не самое подходящее время для этого разговора.
Рук вмешался:
— Вы не рассказывали полиции о своих подозрениях? — Никки слегка подтолкнула его локтем, но он не обратил на нее внимания. — По-моему, им нужно было об этом знать.
— Нет, я не упоминал об этом.
— Потому что к тому времени вы уже были в разводе? — На этот раз толчок был немного сильнее.
— Потому что к тому времени я уже знал, что это не так. — Он закрыл рот, сжал губы. Затем продолжил, с трясущейся нижней губой: — Мне так тяжело об этом говорить, особенно после того, что произошло.
Никки наклонилась вперед и положила руку ему на колено.
— Сейчас мне так стыдно… так вот, я нанял частного детектива для того, чтобы… гм… следить за ней, — он помолчал, взял себя в руки и добавил: — Но, слава богу, детектив ничего подозрительного не обнаружил.
Над лесом за домом сверкнула молния, практически одновременно ударил гром, так что Рук и Хит бегом понеслись к машине. Забравшись внутрь, Никки вытащила телефон и обнаружила эсэмэску от Дона, своего инструктора по рукопашному бою: «Отшлепать тебя сегодня? Д/Н».
— Какие-то новости из участка? — спросил Рук.
Она покачала головой, набрала «Н» и включила зажигание. Должно быть, он угадал ее настроение, потому что, против обыкновения, молчал всю дорогу до Манхэттена.
Детективы работали как одержимые, но расследование все равно не двигалось с места. Французские консульства в Нью-Йорке и Бостоне не имели дел с Николь Бернарден, городского телефона у нее в доме не было, звонки с сотового казались вполне обычными: заказы в кафе с доставкой на дом, запись в салоны красоты. Каньеро обнаружил два довольно странных телефонных звонка — в последнюю минуту она отказалась от стрижки и окраски волос. Стилист, расстроенный потерей одной из лучших клиенток, сказал, что она была очень приятной дамой, хотя и не любила распространяться о себе, а в последнее время казалась рассеянной. От всех этих сведений было мало пользы в охоте за убийцей. Рук отправился на такси к себе домой, оставив Хит у Доски Убийств. К сожалению, вместо новой информации ей оставалось только пометить галочками выполненные задания.
Когда вечером Никки вошла в вестибюль дома Рука и вызвала лифт, двери открылись, и навстречу ей выехал стол для массажа, а за ним последовала Салина, красавица-медсестра.
— Приве-ет! — воскликнула она, тряхнув свободной рукой, чтобы расслабить мышцы. — Он ваш.
— Ха, спасибо. Весьма благодарна.
Прежде чем двери лифта закрылись, Хит успела заметить два ряда ослепительно белых зубов и, поднимаясь, размышляла о Чеширском коте и о том, что ей приходилось видеть улыбки без дурочек, но дурочку без улыбки — никогда.
Когда Рук вышел из душа, она уже разложила по тарелкам ингредиенты для антипасто, [58]купленные по дороге в гастрономе «Читарелла», поставила тут же на стойку бокалы и налила вина.
— Я подумала, что, может быть, сегодня вечером мы никуда не пойдем и погрызем овощи дома, — сказала она.
— Меня устраивает. — Рук взглянул на этикетку и воскликнул: — О-о, пино-гри!
— Точно, превосходное дополнение к маслу чайного дерева и феромонам, — они чокнулись. — По дороге сюда встретила твою секси-медсестру. Как прошел «массаж»? Да-да, это были кавычки.
— Увы, это был последний сеанс. Но массаж очень помог после тычков под ребра, полученных от тебя сегодня утром.
— Правда? — Она наколола на вилку ломтик пармской ветчины и завернула в него шарик моццареллы из молока буйволиц. — А мне показалось, ты ничего не почувствовал. По-моему, мы договорились, что ты будешь «родео-клоуном» и не позволишь моему отцу отклоняться от темы?
— Ну, значит, мы с тобой кардинально поменялись ролями, да?
Никки отложила вилку и вытерла пальцы салфеткой.
— Что это значит?
— Ну, я приготовился держать разговор в определенном русле, но ты не задавала никаких вопросов. Поэтому их начал задавать я.
— Рук, мы отправились туда не затем, чтобы задавать вопросы. Я решила ради спокойствия отца посвятить его в ход расследования, потому что твоя бывшая растрезвонила о нем на всю страну в своей бульварной газетенке.
— Не будем обсуждать последнюю фразу, вызванную минутным приступом ревности, и поговорим о визите к твоему отцу. — Он обгрыз оливку и положил косточку на край тарелки. — Да, мы отправились туда с определенной целью, но он начал рассказывать такие вещи, которые вызвали у меня интерес. Подозрения насчет другого мужчины — слишком серьезная деталь, чтобы ее упустить. Но ты промолчала, и я решил, что ты слишком потрясена, поэтому подхватил нить разговора. Он с тобой никогда не говорил об этом?
— Ты же сам слышал. Он сказал — нет.
— И ты не догадывалась?
Никки сделала очередной глоток вина и принялась вращать бокал, держа его за ножку и глядя, как по поверхности бегут крошечные волны.
— Можно, я тебе кое-что расскажу?
— Конечно, все что угодно, ты же знаешь.
Она задумалась, и на лице ее появилось то же страдальческое выражение, которое Рук видел у ее отца несколько часов назад.
— Да. Я тоже заподозрила, что у моей матери есть любовник. — Она поднесла к губам бокал. — Мне было лет тринадцать или четырнадцать. Я начала замечать вещи, о которых сегодня говорил отец. Она мало бывала дома. Иногда уезжала на выходные, поздно приходила, пропадала где-то целую ночь. Ну, знаешь, подростки все принимают близко к сердцу, я чувствовала обиду, одиночество. А потом мне пришло в голову, что за этим кроется нечто большее. Напряженные отношения между родителями были заметны невооруженным глазом. Я даже начала ходить к почтовому ящику, чтобы первой забирать почту и смотреть, не приходят ли ей письма от мужчин. Звучит глупо, но дошло до этого.
— Так она с кем-то встречалась?
— Я этого так и не узнала.
— И ты никогда не спрашивала у нее?
— Ты думаешь, я на это способна?
— А она тебе не доверилась? Даже намека не было?
Никки презрительно фыркнула.
— Послушай, я просто спросил. У меня создалось впечатление, что вы с матерью были очень близки.
— В каком-то смысле, да. Но в некоторых вещах она была очень скрытной. Это являлось у нас, так сказать, яблоком раздора. Даже в ту ночь, когда ее убили. Знаешь, почему я так долго ходила в магазин? Мне нужно было пройтись, потому что мы, можно даже сказать, поссорились из-за ее… отдаления. Пойми меня правильно, мама была очень добра ко мне, любила меня, я это прекрасно понимаю. Но… существовала часть ее жизни, полностью от меня закрытая. Как бы мы ни были близки, нас всегда разделяла стена.
Теперь Рук понял, почему Никки так не хотелось копаться в прошлом матери.
— В этом нет ничего страшного. У всех нас есть личная жизнь, верно? Некоторые люди окружают ее более высокой стеной, чем остальные. Как же это пел Стинг: «Крепость вокруг твоего сердца»? — Он выудил пальцами маринованный артишок, положил в рот и добавил: — Тебе это должно быть известно лучше всех.
Никки, нахмурившись, пристально взглянула на него:
— Что это значит?
Он торопливо сглотнул, и кусок попал не в то горло; Рук, отчаянно кашляя, понял свою ошибку. Попытался исправить ее и пробормотал: