Жестокая жара

— Послушай, если ты хочешь побыть один…
Он развернул к ней ноутбук, чтобы она могла взглянуть на экран.
— Леонард Фрик. Помнишь того парня с виолончелью на видео с концерта?
— Также известного как виолончелист.
— Который еще играл на кларнете в камерном трио с Николь. Талантливый парень, — Рук ткнул в экран большим пальцем. — Леонард Фрик, выпускник Консерватории Новой Англии, в настоящее время главный кларнетист Симфонического оркестра Куинса.
— Точнее, первый кларнет.
— Вот поэтому я и бросил играть на фаготе. Слишком много правил. — Он поднялся. — Этот парень знает твою маму и Николь лучше всех. Мы должны встретиться с ним.
— Прямо сейчас?
— Ну конечно нет. Сначала мне нужно одеться.
Она прижалась к нему всем телом, притянула к себе за бедра, лаская его.
— Сейчас?
Он развязал ее халат и кожей ощутил исходившее от нее тепло.
— Предлагаю вернуться в постель. Ненадолго. Успеем увидеться с ним по пути в участок.
В семь тридцать утра Хит и Рук ждали у пешеходного перехода неподалеку от местного кафе «Старбакс» с тремя стаканчиками кофе. Третий кофе предназначался для нанятого Руком водителя, который стоял, прислонившись к крылу черного «линкольна», на другой стороне Восточной 23-й улицы. Загорелся зеленый, машины остановились, и Рук с Никки начали переходить дорогу. Дойдя до середины проезжей части, они услышали крик своего водителя. Взревел двигатель; обернувшись, Хит увидела в полуметре от себя радиатор коричневого фургона, который мчался на красный свет. Они едва успели отскочить назад, как машина пронеслась через переход и скрылась. Дрожа, они поспешили вперед.
— Силы небесные, вы меня до смерти напугали. С вами все в порядке, ребята?
Никки заметила, что залила брюки латте, что было для нее обычным делом, и принялась вытирать кофе салфеткой.
— И что делал за рулем этот идиот? — спросила она. — Писал эсэмэску?
— Нет, наверное, пьяный или обколотый, — сказал водитель. — Он смотрел прямо на вас.
Никки подняла голову и шагнула к проезжей части, чтобы взглянуть на номера. Но фургон давно исчез из виду.
— Я подозреваемый? — спросил Леонард Фрик.
Костлявый юноша в смокинге с копной жестких курчавых волос за прошедшие несколько десятков лет существенно поправился. Сейчас, когда они сидели в зале для репетиций в Музыкальной школе Аарона Копланда, в колледже Куинса, [46]Хит решила, что он весит килограммов сто. Из растительности на голове осталась только маленькая серебряная бородка, обрамленная ямочками, которые появлялись, словно скобки, когда музыкант улыбался.
— Нет, сэр, — успокоила его Никки, — нам просто нужны кое-какие сведения.
— Вы ведь не убивали их, правда? — спросил Рук.
— Ну конечно нет, — и он обратился к Никки: — Он не коп, да?
— Как вы догадались?
Мистер Фрик рассмеялся, и на щеках его снова появились ямочки. Казалось, он был рад случаю поговорить о себе; он начал рассказывать о своих карьерных взлетах и падениях после окончания Консерватории. Все начиналось со случайных заработков в качестве замены в небольших симфонических оркестрах на Северо-Востоке. За этим последовало непродолжительное бездействие — проверка на прочность, и в конце концов Фрик получил стабильную работу в нескольких бродвейских театрах, играл в мюзиклах «Призрак Оперы», «Кошки» и «Весьма современная Милли». [47]И, наконец, очутился в Симфоническом оркестре Куинса.
— Понятно, что это не Нью-Йоркский филармонический, но у нас отличная компания, мы состоим в профсоюзе, плюс раз в году я исполняю вступительное соло на кларнете в «Голубой рапсодии» Гершвина. Это стоит долгих лет скитаний — сыграть ту восходящую ноту и увидеть, как все в оркестре расплываются в улыбках. Даже фаготисты, а это народ совершенно сумасшедший.
Рук улыбнулся и кивнул.
Леонард выразил Никки свои соболезнования.
— Я любил вашу маму. Любил их обеих, но, поверьте мне, ваша мать затмевала нас всех. Я говорю это не потому, что обожал ее. Все парни ее боготворили. Она была хорошенькая, как вы. У нее был такой особый дар, такая… сила. Она стремилась к соревнованию, стремилась быть самой лучшей, но в то же время очень хорошо относилась к другим студентам. Она даже помогала кое-кому в учебе. А вы знаете, что в музыкальных консерваториях такого уровня царит беспощадная конкуренция.
 
— Нельзя ли поподробнее об этом, — попросил Рук. — Может быть, у нее были завистники, соперники, которые помнили ее все эти годы?
— Об этом я ничего не могу сказать. К тому же Синди была поглощена музыкой, ей некогда было наживать себе врагов или участвовать в глупых ссорах. Эта девушка работала. Она изучала записи всех великих пианистов — Горовица, [48]Гульда [49]и других. Она первой появлялась по утрам в зале для репетиций и вечером уходила последней. — Он хмыкнул. — Как-то раз в воскресенье я заметил ее в пиццерии «Кэппи», только хотел подойти к ее столику и пошутить, спросить, неужели ее не гложет совесть за то, что она не репетирует. На следующий день у нее был сольный концерт, предстояло исполнять Шопена. А потом я увидел, как ее пальцы порхали над салфеткой, словно над клавишами!
— Мистер Фрик, — начала Никки, — вы можете вспомнить кого-нибудь из ее знакомых тех лет, у кого могли быть причины убить их? Мою мать, или Николь, или обеих? — Однако ответ был по-прежнему отрицательным. — К вам никто не обращался с вопросами о них, никто их не искал? — И снова «нет».
Руку досталась задача подвести разговор к «непарному носку».
— Вы не первый говорите о воле и энергии Синтии.
— И таланте, — добавил Леонард.
— Так что же произошло?
— Понятия не имею. Внезапно все закончилось — раз, и все, — он щелкнул пальцами. — Это случилось, когда Николь пригласила Синди погостить пару недель у своих родителей в Париже после получения диплома. — Он обернулся к Никки и объяснил: — Семья Бернарден была очень богатой. Родители Николь предложили взять на себя все расходы. Предполагалось, что ваша мама вернется вовремя и начнет прослушивания в симфонических оркестрах, в которых ее уже давно заметили. Она должна была отсутствовать две-три недели и вернуться в июне семьдесят первого года. Но она приехала в Америку только в семьдесят девятом году.
— Может быть, ее приглашали в европейские оркестры? — предположила Никки.
Он покачал головой.
— Нет. Синди не ходила на прослушивания. Не подписывала контрактов на записи. Она просто распрощалась с музыкальной карьерой.
— Как вы считаете, что могло повлиять на ее решение? — спросил Рук. — Может быть, Николь?
— Возможно. Но между ними не было… таких отношений. Им обеим нравились мужчины. — Он помолчал. — Кроме одного — и он сейчас сидит перед вами. — Он улыбнулся, затем ямочки исчезли. — В то лето там, в Париже, что-то произошло. Синди уехала, полная огня, но внезапно огонь погас.
Появились музыканты, пришедшие на репетицию. Леонард поднялся и снял со спинки стула пиджак с эмблемой.
— Я бы многое отдал за то, чтобы получить хоть крупицу таланта вашей мамы.
Рук позвонил водителю, которого нанял на утро, и дал знать, что они закончили все дела. Черная машина подъехала к воротам кампуса одновременно с Никки и Руком, подошедшими со стороны Школы Копланда.
— Я тебе вот что скажу, — начал Рук, когда они выехали на Лонг-Айлендское шоссе, направляясь в участок. — Он описывал твою маму… энергия, целеустремленность и в то же время желание помочь тем, кто не настолько одарен? Профессор Шимидзу ошиблась. Яблоко все-таки упало недалеко от яблони.
— Рук, давай не будем сейчас об этом. — Никки опустила стекло и закрыла глаза, задумавшись и подставив лицо весеннему ветру.