Жестокая жара

— Он к тебе лез? Ты мне про это не рассказывала.
— А теперь он просто старый друг. — Замолчав, она посмотрела на верхушку башни Прюденшэл и добавила: — Да, у нас по-прежнему РП… как его там. Но, как я вижу, ты после ранения оторвался от реальности, и я хочу тебе напомнить… Петар помог мне раскрыть то дело. Это мой шанс отблагодарить его.
— Заставив меня угостить его обедом?
Она посмотрела в окно и улыбнулась.
— Ничья.
Рук заказал столик в ресторане «Гриль 23» по той простой причине, что если это заведение было достаточно хорошо для Спенсера, [34]то подойдет и для него. Они начали с моллюсков и замечательного калифорнийского шардонне, и обед перестал казаться Руку сущим адом. Пожалуй, можно было сравнить его только с чистилищем. Большую часть времени он улыбался и слушал Петара, который разглагольствовал о себе и собственной важнейшей закулисной роли в шоу — приглашении гостей.
— Скоро я заполучу нам крупную рыбу, — поведал он, понизив голос. — Брэда и Анджелину.
— Ух ты! — воскликнула Никки. — Бранджелина.
— Ненавижу эти клички! — фыркнул Рук.
Петар пожал плечами.
— Никки, а помнишь, как нас называли в университете? Петник.
— Петник! — Она рассмеялась. — О боже мой, Петник.
Рук налил себе вина, размышляя о том, что такого привлекательного находят женщины в неопрятных, нечесаных, заросших щетиной парнях с огромными печальными глазами. Неужели это волшебный эффект неудачника?
После того как перебрали все воспоминания и Хит в пятый раз проверила, нет ли сообщений из участка, Петар отвлекся от собственной персоны и заметил, что Никки очень задумчива. Хит положила на тарелку вилку с кусочком превосходной картофельной котлеты на утином жиру и промокнула губы салфеткой. Тучи, рассеявшиеся было днем, сгущались вновь. Она рассказала Петару о новом повороте в деле об убийстве ее матери, сделав только одну паузу, когда официант убирал тарелки.
К чести Петара, он — впервые за время их знакомства с Руком — слушал внимательно и не перебивал. На лице его появилось выражение печали, как будто перед глазами промелькнули старые воспоминания. Когда Никки закончила, он, покачав головой, сказал:
— Для тебя не существует такой вещи, как забвение, правда?
— Возможно, когда-нибудь я смогу раскрыть это дело. Но забыть? — Она махнула рукой, давая понять, что об этом не может быть и речи.
— Не знаю, как у тебя хватило мужества все это выдержать, Никки. — Он положил руку ей на запястье. — Ты тогда была очень сильной.
Рук сделал знак официанту принести счет.
— Может быть, именно поэтому у нас ничего и не получилось.
Он едва заметно улыбнулся и сказал:
— А не потому, что я тебе изменял?
— Ах, да, — усмехнулась она. — И поэтому тоже.
Когда они поднялись, Никки извинилась и отошла в туалет, а Петар поблагодарил Рука за превосходный обед.
— Ты очень везучий парень, Джеймсон Рук, — сказал он с едва заметным иностранным акцентом. — Не упусти свой шанс, ладно? Я от души надеюсь, что тебе повезет больше, чем мне. Я так и не смог пробиться сквозь ее броню. Может, тебе это удастся. Не сдавайся.
Рук вынужден был признаться себе в том, что с бывшим бойфрендом Никки у него все-таки есть что-то общее.
Несмотря на апрель, воздух за ночь остыл. Воскресным утром они стояли на пустом тротуаре около главного здания Консерватории Новой Англии, где им предстояло встретиться с преподавательницей, Никки наблюдала, как клубилось в воздухе дыхание Рука. Это напомнило ей встречу с Лорен Пэрри в фургоне-рефрижераторе, и она отвернулась, глядя на автобус, кативший по Хантингтон-авеню. Затем оба услышали электронную музыку, потом мужской голос запел в микрофон композицию «Одержимая» из фильма «Танец-вспышка». Они огляделись по сторонам в поисках источника звука.
— Он наверху, — сообщила седая женщина, подошедшая к ним от автобусной остановки. И указала на открытое окно восьмого этажа в многоквартирном доме за общежитием Консерватории.
 
Чернокожий мужчина в красной рубашке с длинными рукавами, черном кожаном жилете и шляпе пел в микрофон караоке.
— Это Лютер. — Пожилая дама помахала, и Лютер помахал ей в ответ, раскачиваясь и не прерывая пения; усиленный динамиками голос разносился по всей улице. — Каждое утро, когда он меня видит, начинает петь — это его прослушивание. Я говорила ему, что мы не готовим поп-музыкантов, но его это, по-видимому, не смущает.
Профессор Юки Шимидзу протянула руку и представилась.
Они поднялись по истертым мраморным ступеням и вошли в вестибюль через священные деревянные двери.
— Наверное, вы знаете, что Консерватория Новой Англии — национальная достопримечательность, — заметила профессор. — Старейшая частная музыкальная школа в Америке. Нет, я не присутствовала при ее открытии — это только так кажется.
После того как они расписались в книге охранника, профессор Шимидзу сказала:
— Простите, но я просто не могу удержаться. Вы точная копия своей матери. — Старушка улыбнулась, и Никки тоже захотелось улыбнуться. — Можете считать это высшей похвалой, моя дорогая.
— Так оно и есть, профессор. Спасибо.
— Поскольку у меня сегодня выходной, вы не против называть меня Юки?
— А я Никки.
— А меня люди в основном называют Рук, — сказал журналист. — Но я согласен и на Джеймсона.
— Я читала ваши статьи.
— Спасибо, — ответил он.
В глазах женщины мелькнули озорные искорки.
— Я не говорила, что они мне нравятся.
Она подмигнула Никки и повела гостей направо по коридору. Несмотря на свои семьдесят шесть и убеленные сединой волосы, она шагала бодро и живо, и не похоже было, что она знает, что такое выходной.
Они прошли мимо зала для репетиций; на коричневом ковре сидели ожидавшие своей очереди студенты. Разложив вокруг рюкзаки и футляры с инструментами, они слушали айподы. Из-за закрытых дверей гремели страстные раскаты «Болеро». Рук наклонился к уху Никки и с намеком прошептал: «М-м „Болеро“».
Профессор Шимидзу, которая обогнала их на несколько метров, остановилась и обернулась.
— Вы любите Равеля, мистер Рук? — спросила она; со слухом у нее явно все было в порядке. — Почти так же сексуально, как «Танец-вспышка», да?
Старушка провела их вниз, в аудиобиблиотеку имени Изабель Файрстоун, где они устроились в одной из кабинок. Здесь можно было поговорить без помех. Дама снова взглянула на Хит и произнесла:
— Никки, вы стали офицером полиции, верно? Значит, пословица про яблоко и яблоню не всегда правдива.
— На самом деле я сама собиралась выступать на сцене, — возразила Никки. — Поступила в Северо-Восточный, на театральное отделение. Но потом погибла мама.
Профессор Шимидзу удивила ее. Старушка поднялась, подошла к Никки и хрупкими ладонями сжала ее руки.
— У меня нет слов. Мы обе знаем, что ничто не может заполнить эту пустоту.
Рук заметил, что, пока профессор возвращалась в свое кресло, Никки моргнула, смахивая слезу с ресниц. Поэтому он сам начал разговор:
— Профессор, давайте вернемся к нашей, так сказать, яблоне.
Шимидзу обернулась к Никки.
— О эти писатели!
— Вы считаете, что ее мама была многообещающей пианисткой?
— Я хочу поговорить о ней не только как о своей ученице, Джеймсон. Цель этого учебного заведения — не просто штамповать музыкантов. Это музыкальная школа и в то же время особое сообщество. Мы поощряем сотрудничество и рост. Рост артистического мастерства, совершенствование техники и, что самое важное, личностный рост. Все это взаимосвязано, если человек хочет стать мастером своего дела. — Пожилая преподавательница обернулась к Никки. — Если в двух словах, ваша мать достигла в этих трех аспектах очень многого. Таких выдающихся студентов я видела в своей жизни очень мало — и как ученица и как преподаватель. — Она выдержала театральную паузу и продолжила: — Разве похоже, что я пытаюсь вешать вам лапшу на уши?