Ночной поезд
Это был единственный из злободневных вопросов, который ее волновал. Она относилась к абортам либерально, однако весьма неоднозначно. Как и я. Именно поэтому я не берусь выносить решения и предоставляю это женщинам.
* * *А временами нить утрачивалась. То есть разговор становился менее связным.
– Вот, полюбуйтесь.
Он сидел в кресле, в рабочем кресле, у круглого стола, заваленного стопками книг и фотографиями в рамках. Под настольной лампой поблескивал стакан. Трейдер извлек на свет какую-то потрепанную книжицу в мягкой обложке и сказал:
– Была засунута в глубь стеллажа, переплетом к стене. Не укладывается в голове, что Дженнифер могла это читать.
– А что здесь такого?
– Бездарная писанина.
Никому не известное издательство. Заглавие – «Осмысление самоубийства». Автор – врач. Имя, фамилия, а между ними еще инициалы. Я пролистала несколько страниц. Не похоже на расплодившиеся в последнее время опусы. Написано скорее всего в помощь психологу, ведущему прием в кризисном центре: как помочь, как убедить.
– Она делала карандашные пометки, – сказала я.
– Да. По привычке. Дженнифер всегда читала с карандашом в руке. Не знаю, когда она купила эту макулатуру. В последние десять лет – точнее сказать не могу.
– Книжка надписана ее фамилией.
– Но даты покупки нет. Подпись легко узнаваема – у нее рано сформировался почерк. Почему бы вам не заняться датировкой, Майк? В вашем распоряжении весь арсенал судебной экспертизы. Бор-активационный анализ. Так это называется?
Я откинулась на спинку кресла. Мне нужно было пробить брешь в отчужденности.
– Это все из-за полковника Тома, Трейдер. Он был близок к помешательству. Мне пришлось это сделать ради полковника Тома.
– Тогда подкину вам одну идею. Это дело рук Тома.
– Что именно?
– Самоубийство Дженнифер. Убийство Дженнифер.
– Повторите?
– Против него нет никаких улик. Значит, он и есть преступник. Это же азбучная истина. Все, что от вас требуется, – чуть-чуть отступить от заведенного порядка. Как при ремонте этой спальни: одно и то же можно сделать сотней разных способов. Предположим, Дженнифер убила Мириам. Или Бэкс Дензигер. Или вы. Но сейчас мы обсуждаем Тома. Итак, это сделал он. Дождался, пока я уйду. Незамеченным проник в дом и сделал свое черное дело.
– Допустим. Тогда зачем он ворошит эту историю? Зачем вовлекает меня! Зачем, по-вашему, я здесь сижу?
– Для отвода глаз. Это уловка. Чтобы ни один здравомыслящий человек не догадался об истинной причине.
– И какова же истинная причина?
– Это ясно как день. Допустим, Дженнифер не могла забыть некую страшную тайну своего детства. Она пыталась подавить эти воспоминания. При помощи наркотиков.
– При помощи наркотиков?
– В детстве она спросила отца… зачем он прокрадывается к ней в комнату. Зачем делает всякие гадости. Зачем принуждает… Нет… не могу… простите, Майк.
– Ничего. Но продолжать не стоит. Дженнифер сама себя убила.
– Дженнифер сама себя убила. Неужели? Тогда почему все кому не лень суются в это дело? Почему все лезут… черт их раздери.
* * *Потом – как откровение:
Вы разговаривали с профессором Дензигером?
Да, мы с Бэксом недавно виделись.
Он вам рассказал, как…
Рассказал. Он себе места не находит. Но мне показалось, что в ее поступке просматривается некая закономерность. Речь не о допущенной ошибке – это как раз было нетипично. Речь о том, каким образом она загубила работу. Изменила величины. Изменила все данные.
А что в этом нетипичного?
Ну, понимаете, если бы при ней зашел разговор, к примеру, о том, кто победит на следующих выборах, – она бы заскучала. В силу заданности величин. Всех параметров. Всего хода событий. Она давным-давно перестала интересоваться такими вещами.
Дензигер упомянул, что ее ошибка выглядела умышленной?
По-моему, так ошибиться можно только под воздействием навязчивой идеи. Вспомните, как Сэндедж начал донимать всех своими открытиями квазаров. Но в действительности на его результаты повлияли коричневые карлики, которые сходны с квазарами. И в теннисе бывает то же самое: когда все мысли о том, чтобы выиграть сет, ты явственно видишь, как мяч попал в площадку, хотя на самом деле он ушел в аут. Это известная схема.
Вы же сами сказали, что она старалась отходить от заданных схем.
Но психическое заболевание неизбежно загоняет человека в определенную схему. Причем в совершенно стандартную. У нее появились и другие отклонения. Например, страсть к покупкам.
Что же она скупала? Лимузины? Рояли?
Нет, картины. Причем немыслимое барахло. Она не особенно разбиралась в живописи – как, впрочем, и я. Скупала банальные штамповки. Я только и успевал отправлять заказы обратно. Владельцы галерей не возражали. Они понимали, что клиент не в себе. Им к такому не привыкать.
На каждом чеке проставлена дата.
…Да. В пятницу было две доставки. Два чека датированы первым апреля.
День дураков.
День дураков.
* * *Потом еще одно откровение:
Он только что стрельнул у меня сигарету. Первую за весь вечер. Я к тому времени уже выкурила полторы пачки. Говорю ему:
– Может, вы удивитесь, но я этому не верю. Ведь было вскрытие. Токсикология? Подозреваю, Том рассказал вам о результатах экспертизы.
– Мне рассказала Мириам. Она все мне рассказывает. Литий? Я разыграл удивление. На самом деле я уже знал.
– Вы знали, что Дженнифер глотает литий?
– Пока она была жива – нет. – Он тяжело вздохнул и продолжил: – Майк, вот скажите… Эта книжка… «Осмысление самоубийства». Она ведь не помогает осмыслить самоубийство. В ней вообще крайне мало смысла. А уж в том, что касается предсмертных записок, там и вовсе сплошной туман. Часто ли самоубийцы оставляют записки?
В этой области статистике верить нельзя. Так я ему и ответила.
– А какую роль играет записка?
Сама по себе – никакой, ответила я. Важно, кто ее оставил и что в ней сказано. В ней может содержаться как извинение, так и обвинение.
– Она оставила записку. Оставила. Послала ее мне по почте. Через неделю я вышел на работу и нашел этот конверт среди прочей корреспонденции. Вот, можете ознакомиться. А я тем временем поступлю так, как она поступила в субботу утром, отправив это письмо. Пройдусь вокруг квартала.
Дождавшись, пока захлопнется входная дверь, я склонилась над магнитофоном. Постаралась говорить не шепотом, а хоть чуть-чуть громче – и не смогла. Пришлось поставить рычажок громкости на максимум, потому что моя внутренняя громкость отказала.
«Дорогой мой, – шептала я, – ты сейчас занят работой, и это к лучшему. Ты самый добрый человек на планете и поэтому рано или поздно простишь меня за то, что я сделала.
Ты знал меня как никто другой, и все же я не такая, какой виделась тебе. Год назад у меня возникло ощущение, что я теряю власть над своими мыслями. Только так можно описать это состояние. Мои мысли начали жить собственной жизнью, они занимались собственными делами и проходили мимо меня. Я не рискнула обратиться к Талкингорну – ведь он тут же побежал бы докладывать отцу. Надеялась, что справлюсь сама, – скорее всего просто пыталась себя обмануть. Начала изучать специальную литературу. Ты думал, что по понедельникам я посещаю библиотеку, а в действительности я ходила на Рейнбоу-плаза, где в обеденное время на лужайке собираются наркоторговцы. Там можно раздобыть любое зелье. Начиная с мая прошлого года я постоянно принимала различные дозы психотропных средств. Серзон, депекот, тег-ретол – словно заклинание, правда? Они прочищают голову. Но вскоре и эти штуки перестали помогать.
Мне страшно. Не покидает ощущение, что я способна выкинуть что-нибудь такое, до чего еще никто не додумался. Что-то совершенно нечеловеческое. Может быть, сейчас именно это я и делаю? Милый, я буду с тобой до завтрашнего вечера. Ты относился ко мне безупречно. Знай, что от тебя ничего не зависело.