Капитали$т: Часть 3. 1989 (СИ)
— Знаете, — сказал я. — Этот разговор уже описан Ильфом и Петровым, не будем повторяться.
— Хорошо, — кивнул он и добавил совсем другим тоном, устало и зло: — Я вас, баранов, двадцать лет жизни пас. Вам не нравилось. А теперь я и такие как я — мы умываем руки. Паситесь сами, как знаете. Но своей доли шерсти мы не уступим. Будет платить, никуда не денется. И вы в этом поможете. Согласится — не согласится, что за детский сад? Его согласие никого не интересует. На вас документированного ущерба государству — на сотни тысяч. Плюс — злоупотребления, взятки, коррупция. Прямой подрыв государственной безопасности. Возомнили себе, что все можно?
— Петр Петрович, а вы не боитесь? — очень вежливо спросил я. — Все-таки миллион — большие деньги. А вы живой человек, такой же как все, из костей и мяса. То, что у вас в кармане «корочка» со щитом и мечом, это все пустяки, она не спасает от металлической трубы, прилетающей в голову в темном подъезде. Вон, в андроповские времена в Москве вашего коллегу менты за пузырь коньяка и палку колбасы до смерти забили. А тут целый миллион. И времена отнюдь не андроповские, если вы не в курсе…
Повисла долгая и напряженная пауза. Наверное, на полминуты. А потом Петр Петрович сказал прежним тоном:
— Ну что вы, Алексей Владимирович, в самом деле! Я погорячился, вы тоже. Время нервное, сплошной стресс кругом. Миллион — не миллион… Пусть будет нам двадцать пять процентов с первой сделки. А оставшиеся семьдесят пять как хотите, так и делите. Вот и все, Алексей Владимирович, не смею больше вас задерживать.
Петр Петрович вылез из салона и резво направился в сторону своей «копейки». А я думал, тяжело и напряженно. Уже через год ведомство Петра Петровича будет значить ничтожно мало. Через два года оно не будет значить вообще ничего — «меченосцы» разбредутся кто куда — охранять бизнес, торговать секретами, бандитствовать и спиваться, вот и все их перспективы. Сейчас они пока еще сильны. С помощью Петра Петровича, или как его там на самом деле, мы действительно можем сделать хороший бизнес… Преодолеть зависимость от Орловского и Хоботова с их поставками, которые сегодня есть, а завтра неизвестно… Голова моя шла кругом и отказывалась соображать. В любом случае — Петра Петровича нужно идентифицировать. Установить личность и прочие анкетные данные. И слегка надавить — посмотрим тогда, как он запоет. А то смельчак какой выискался… Впрочем, не хочу об этом думать! Надоели.
Я поехал домой, к себе. Странно, но я не воспринимал свою квартиру как дом. Скорее, как временное убежище. Нечто, необходимое для конспирации. Потому, наверное, никаких особенных ремонтов не делал, довольствуясь минимумом. Да и советский стиль «дорого — богато» откровенно нагонял на меня тоску.
Я наскоро перекусил кефиром и бутербродами, улегся на диван и врубил магнитофон. Магнитофон у меня модный и дорогой — двухкассетный «Панасоник» с радиоприемником и кучей примочек. Комнату заполнил «Мираж»: «Музыка на-а-ас связала!» «Мираж» навеял романтическое настроение, и я пошел звонить Лере. Она как раз должна была вернуться из института…
Лера. У нас все серьезно. Наверное, но это не точно. За последний год мы стали близки… во всех смыслах. Иногда в наших отношениях возникают перерывы, особенно если дела наваливаются. Можем не видеться по неделе. Это не нормально, наверное, но деваться некуда — жизненный ритм, чтоб его черти драли! А она — странная. В хорошем смысле слова. Я иногда думал о том, кто из моих знакомых, попав в мое время, смог бы в самые короткие сроки там адаптироваться и добиться успеха. Так вот, мне кажется, что Лера смогла бы. Я думаю, что ей бы понравилось у нас…
Я поднял телефонную трубку и набрал номер.
— Алло, — сказала она, и я обрадовался.
— Привет!
— Привет! — она, похоже, не ожидала, что я позвоню. — Как ты, все в порядке?
— В порядке, — сказал я. — Но очень устал. Поедем куда-нибудь, или… Приезжай ко мне!
Она на секунду задумалась и сказала:
— Пойдем гулять!
— Гулять так гулять… — сказал я. — Стрелять так стрелять, любить так любить…
— Вижу, что у тебя все же что-то случилось. Какой-то ты не такой…
— Все в порядке! — заверил я. — Все прекрасно и замечательно. Лучше быть не может.
— Все настолько плохо? — беспокойно спросила она.
— Не знаю. Может быть. А может и нет.
— Расскажешь?
Я улыбнулся грустно.
— Нет, не расскажу.
— Ну и не рассказывай, согласилась она. — Зайди за мной через час.
— Зайду! — сказал я.
Мы едем по городу. Болтаем о том, о сем. Город снаружи сер и неуютен, хоть и лето, фонтаны, розы в клумбах… Все это украшательство кажется каким-то ненастоящим и даже неуместным.
Очередь у ликеро-водочного. Очередь у мебельного. Очередь у промтоварного. Очередь, как обязательный атрибут пейзажа, особенно вечером. Товаров нет, потому что товарищам директорам невыгодно отправлять товар в торговую сеть, гораздо выгоднее продать созданному при заводе кооперативу. А товарищам торговым работникам не выгодно выкладывать товар на прилавок и продавать населению. То же мясо выгоднее и удобнее продать хозяину шашлычной с черного хода. У нас как всегда, думаю я мимоходом. Залезть на елку и не поцарапаться, без трусов и с крестиком… Оставили государственные цены и почти разрешили почти свободный рынок. Естественно, товар при таких условиях если и дойдет до потребителя, то в минимальном количестве. В сто раз выгоднее этот товар продать по более высокой рыночной цене, а в идеале — за границу… Но у нас — вот так. Чтобы и рынок, и фиксированная госцена. Чтобы быть беременной, но немножко.
Очередь за водкой гротескна и величественна. Все прочие очереди, включая очередь за сахаром и железнодорожными билетами — и в подметки ей не годятся. Очередь за водкой не вмещается в магазине, она нервно извивается, заполняя собой улицу, и похожа на какой-то чудовищный инопланетный организм.
— Мда… — говорю я задумчиво, когда мы все же проехали монструозную водочную очередь
— Ужас, — соглашается она, и тут же поправляется: — Но есть же и хорошее! Не только ведь это, есть же и хорошее…
После сегодняшнего общения с Петром Петровичем мне кажется, что ничего хорошего в мире нет. Только очередь за водкой.
— Например? — спрашиваю я.
Она моментально оживляется.
— В «Юности» Владимира Войновича печатают! Роман о солдате Иване Чонкине! Читал⁈
— Читал, — киваю я. Она смотрит на меня торжествующе.
— Ну вот! Раньше никогда такого не было…
— Да, — говорю я, — дефицит материальных ценностей компенсируется доступностью ценностей духовных.
— Ты зря иронизируешь! Водка, колбаса и все остальное — это появится. Ну пусть еще год или два, но все в конце концов придет в норму!
— Через два года — обязательно, — безразлично говорю я. Впрочем, действительно, колбаса с водкой и прочим к девяносто второму появятся. Правда, доступность этих прекрасных деликатесов будет все равно невысокой, но уже в силу цены…
— Что у тебя случилось⁈ Рассказывай! — требует она.
Я пожимаю плечами.
— Ничего особенного. Нормальная нравственная дилемма. Один не очень хороший человек предлагает заработать большие деньги с ним в компании. Пока что во мне борются брезгливость и жадность. И пока у них боевая ничья.
— Этот не очень хороший человек — преступник? — спрашивает она. Лицо у нее очень серьезное.
Я пожимаю плечами. Преступник ли Петр Петрович? Черт его знает… С точки зрения советских кодексов — преступник. С точки зрения нравственности… здесь все сложнее. Сам для себя, по всей видимости, Петр Петрович решил, что ограбить тех, кто ограбил родное государство — не зазорно. Впрочем, он может быть и вовсе не склонен к какой-либо рефлексии.
— Смотря как посмотреть, — говорю я. — Я не судья, чтобы признавать преступником. Для меня это человек, с которым я не хотел бы иметь дела. Но, кажется, придется.