Виолетта

В первом доме, построенном в качестве образца, вполне можно было жить, но выглядел он как собачья конура — тут наше с Марко и Хосе Антонио мнение совпадало. Они предложили посадить вокруг него растения, но чтобы как-то прикрыть голые стены, потребовался бы целый лес. В порыве вдохновения мне пришло в голову устелить крышу слоем соломы, которую индейцы использовали для своих хижин, чтобы оправдать название «сельский дом» и спрятать гофролист, придававший дому унылый вид. Это была блестящая идея. Фотографии Хосе Антонио печатали в местных газетах рядом с домом-образцом и подписью, что такое жилище не только удобно и экономично, но и очаровательно в своем соломенном парике. Вскоре дело пошло в гору, пришлось расширить фабрику и нанять архитектора.
В том же году я убедила брата взять меня на работу: он был моим должником, ведь это я подкинула идею соломенной крыши. Я задыхалась в тесном мирке Санта-Клары, где прожила столько лет, — мне нужно было увидеть что-то еще, прежде чем навсегда увязнуть в быту, который я собиралась разделить с Фабианом. Ривасы хотели, чтобы я выучилась и стала учительницей, поскольку у меня был явный педагогический талант, а также опыт, но я не люблю детей, с детьми меня примиряет лишь то, что они быстро становятся взрослыми.
Мама и тетушки согласились отпустить меня на год или два в Сакраменто; против был только Торито, который не представлял жизни без меня, а еще Фабиан — по той же причине. Семейство Шмидт-Энглер наверняка обрадовалось такому повороту событий, надеясь, что временная разлука, если повезет, станет окончательной. Наверняка они рассчитывали, что в городе найдется какой-нибудь молодой человек, подходящий для такой девушки, как я, а они бы тем временем подобрали в немецкой колонии более подходящую спутницу жизни для Фабиана.
Подготовка к переезду началась заранее, мне нужно было кое-что купить; не могла же я отправиться в Сакраменто в комбинезоне, деревянных сабо и индейском пончо. Мисс Тейлор прислала нам из столицы выкройки для платьев и материал для шляпок; швейная машинка не умолкала неделями напролет. Даже тетушка Пилар, которая в обычное время целыми днями подковывала лошадей и пахала землю вместе с дядей Бруно, присоединилась к дружному коллективу. Они смастерили вешалку для одежды с железным стержнем, куда мы вешали уже готовые городские наряды — платья, скопированные из журналов мисс Тейлор, жакеты, пальто с воротником и манжетами из кроличьего меха, шелковые нижние юбки и ночные сорочки. Помимо тканей, привезенных Хосе Антонио, имелись у нас в распоряжении мамины элегантные платья, которые она не носила уже лет десять, — их распороли, чтобы сшить новые, модные и современные.
— Носи аккуратно, Виолета, другого приданого у тебя не будет, — предупредила меня тетушка Пилар, орудуя ножницами: пришло время отрезать и мою косу.
Все, даже мама, которая редко покидала кровать или плетеное кресло, отправились проводить меня на станцию. С собой у меня было три тяжелых чемодана и шляпная коробка — те же самые, что много лет назад мы взяли, отправляясь в Изгнание, — и большущая корзина, собранная для меня Факундой, — снеди в ней хватило, чтобы поделиться с другими пассажирами. В последний момент, чтобы я не успела отказаться, Фабиан протянул мне в окошко поезда конверт с деньгами и любовное письмо, написанное в таких страстных выражениях, что я спрашивала себя, кто его продиктовал, — трудно было представить, что мой жених способен выражаться настолько красноречиво. Рассуждая о чувствах, он заикался и умолкал, но бумага и перо в руке придавали ему уверенности.
В последние дни мне передалась общая нервозность; я впервые ехала куда-то одна, и Фабиан предложил отправиться вместе со мной до вокзала в Сакраменто, где меня встретит Хосе Антонио, но по настоянию Лусинды, которая прервала летнее путешествие, чтобы приехать с Абелем со мной попрощаться, я отказалась.
— Ты уже не девчонка. Отстаивай свою независимость, не позволяй никому решать за себя. Учись сама принимать решения. Ты меня поняла? — сказала мне Лусинда.
 
Я навсегда запомнила эти слова.
Я прожила в Сакраменто год, работая помощницей Хосе Антонио, когда в один прекрасный день позвонил дядя Бруно: мама чувствовала себя очень плохо. Мы не впервые получали тревожные звонки. Мамино здоровье начало ухудшаться двадцать лет назад, и с тех пор она так часто воображала, что умирает, что в итоге мы мало обращали внимания на ее жалобы. Однако в этот раз ситуация была серьезной. Дядя Бруно попросил нас поторопиться и разыскать братьев, чтобы те успели с ней попрощаться.
И вот мы, сестра и пятеро братьев дель Валье, встретились впервые после похорон отца. Я с трудом узнала четверых из них — за минувшие десять лет они превратились в отцов семейств, профессионалов, имеющих немалый вес в обществе, состоятельных консерваторов. Думаю, они тоже едва меня узнавали. Они помнили девочку с косичками, которую в последний раз видели в окошке поезда, а теперь перед ними стояла женщина двадцати одного года. Любовь требует заботы, Камило, ее следует поливать, как растение, а мы позволяем ей увянуть.
Мама была без сознания. За это время она усохла, от нее остались кожа да кости. Я подумала, что мы опоздали и она умерла, а я так и не успела сказать ей, как сильно ее люблю, и почувствовала спазмы в животе, которые обычно терзают меня в моменты наивысшей душевной боли. У мамы была прозрачная кожа, губы и пальцы посинели от удушья, с которым она боролась годами и которое в конечном итоге ее одолело. Воздух она втягивала с болезненным усилием, судорожными глотками; на несколько минут переставала дышать, и всякий раз, когда мы думали, что все кончено, отчаянно глотала воздух. Ее кровать перенесли в маленькую гостиную, убрав оттуда стол и диван, чтобы проще было за ней ухаживать.
Узнав о происходящем, Фабиан прибыл через пару часов после нас и привез с собой доктора, мужа одной из своих сестер. Везти куда-то больную было невозможно; в наших местах имелось несколько поликлиник, но ближайшая больница находилась в Сакраменто. Врач поставил диагноз — запущенная эмфизема легких; по его словам, сделать ничего было нельзя, пациентке оставалось жить несколько дней. Перспектива видеть мамину агонию казалась невыносимой, в этом все мы придерживались единого мнения. Тетушка Пия, убедившись в конце концов, что ее волшебные руки не могут облегчить страдания сестры, решила обратиться за помощью к Яиме.
Абель и Лусинда отправились за ней в общину. Эта женщина происходила из рода целительниц, передавших ей дар врачевания, вещих снов и сверхъестественных откровений, развить которые помогали опыт и добрые дела. «Есть люди, которые используют свою силу во зло. Другие берут за исцеление плату, и это убивает их дар», — говорила Яима. Она была связующим звеном между духами и землей, разбиралась в растениях и обрядах, могла рассеять негативную энергию и вернуть человеку здоровье. Она выгнала из дома братьев и, оставив только тетушек, Лусинду, Факунду и меня, приступила к ритуалам, чтобы помочь Марии Грасии перейти на Тот Свет, — так ребенку, который должен вот-вот родиться, помогают при переходе на Этот Свет, говорила она.
Три года назад ферму Ривасов электрифицировали — разрешения у нас не было, и мы самовольно подключились к высоковольтным проводам, но Яима велела отключить свет и радио, поставила вокруг кровати заложенные свечи и наполнила комнату дымом шалфея, чтобы очистить энергию.
— Земля — Мать, она дает нам жизнь, а мы обращаемся к ней с молитвой, — сказала она.
Повязала на глаза черный платок и тщательно ощупала руками больную.
— Ее руки видят невидимое, — шепнула мне Факунда.
Затем сняла повязку, достала из сумочки какие-то порошки, смешала их с небольшим количеством воды и дала маме с ложечки. Вряд ли умирающая могла что-то проглотить, но часть смеси все-таки осталась во рту. Яима взяла бубен, тот самый, который я видела у нее в хижине, когда впервые попала к индейцам, и начала ритмично в него постукивать, напевая что-то на своем языке. Позже Факунда объяснила, что она взывает к Небесному Отцу, Матери-Земле и духам предков умирающей, чтобы они пришли за ней и забрали ее с собой.