Виолетта

— К тому же тебе надо помогать Бруно и присматривать за женщинами. Виолету мы в обиду не дадим.
Итак, в тринадцатое лето своей жизни я давала уроки в деревушках и на хуторах, где останавливались Ривасы. Первые несколько дней были сущим мучением — у меня болели ягодицы, к тому же я скучала по маме, мисс Тейлор и тетушкам, но, привыкнув к седлу, почувствовала вкус к приключениям. Жаловаться Ривасам было бесполезно, они не утешали и не сочувствовали, и именно в ту пору я окончательно избавилась от детских истерик. Сейчас я с гордостью могу похвастаться отменным телесным и душевным здоровьем, и меня мало что пугает.
Передвижная школа плелась со скоростью мула, на котором ехали школьные принадлежности, спальные одеяла и скудный личный багаж. Маршрут позволял оказываться в очередном населенном пункте до наступления темноты, но несколько раз нам все же приходилось ночевать под открытым небом. Я умоляла падре Хуана Кирогу избавить нас от насекомых и хищных зверей, хотя меня уверяли, что змеи в этих краях безвредны, а единственное опасное животное из семейства кошачьих — пума, которая ни за что не приблизится к костру.
У Абеля были слабые легкие, он все время кашлял и иногда задыхался, как будто вот-вот помрет. Педагогическое призвание было его второй натурой; ночами под открытым небом он показывал мне созвездия, а днем — образцы флоры и фауны. Лусинда знала бесконечные истории из фольклора и мифологии, которые я не уставала слушать. «Расскажи мне еще о двух змеях, которые создали мир», — просила я.
Большую часть пути мы плелись по узким тропинкам, кое-где минувшая зима стерла всякие следы, и ничто не указывало на то, в каком направлении следовать, но Ривасы не теряли присутствия духа, могли без колебаний углубиться в лес и бесстрашно штурмовали реку. Однажды моя лошадь поскользнулась на камнях и сбросила меня в воду, но подоспевший Абель подхватил меня и перенес на другой берег. В тот же день он дал мне первый урок плавания.
Ученики были разбросаны по огромному пространству, но со временем я всех их выучила так же хорошо, как Ривасы, и называла каждого ребенка по имени. Мне предстояло наблюдать, как с годами они подрастают и вступают во взрослую жизнь, минуя подростковые метания, потому что повседневные нужды не оставляли места для воображения. Все они погрязли в бедности, более достойной, чем городская, но в любом случае это была непобедимая нищета. Девочки становились матерями еще до того, как успевало созреть их тело, мальчики обрабатывали землю, подобно отцам, дедам и прадедам, если только не отправлялись на военную службу, которая позволяла им покинуть эти места на пару лет.
Я быстро утратила детскую наивность. Ривасы, ничего не утаивая, рассказывали мне про алкоголизм, избиение женщин и детей, драки на ножах, изнасилования и инцест. Реальность сильно отличалась от идиллической картины, которую мы себе рисовали по приезде. Даже в Нау-эле, крошечном городке с его гостеприимными обитателями, достаточно было поскрести верхний слой, чтобы обнаружить пороки и недостатки, но Ривасы повторяли, что дело не в порочности, якобы присущей человеческой природе, а в невежестве и нищете. «Быть альтруистом и меценатом хорошо на сытое брюхо, а не на пустое», — говорили они. Я в это не верю, потому что видела везде и зло, и добро.
В некоторых деревнях нам удавалось собрать дюжину ребятишек разного возраста, но чаще всего мы останавливались на удаленных хуторах, где находилось всего трое или четверо босоногих малышей; тогда мы пытались обучить грамоте и взрослых, которые чаще всего сами никогда ничему не учились, но усилия не приносили особых успехов: если люди дожили до такого возраста, не умея писать и читать, значит это им не нужно. То же самое утверждал Торито, когда мы пытались донести до него преимущества грамотности.
Индейцы, нищие и презираемые остальным населением, жили в хижинах на небольших участках земли по соседству с домашними животными и огородом, где выращивали картофель, кукурузу и кое-какие овощи. Их существование казалось мне до крайности убогим, пока Ривасы не объяснили, что это всего лишь иной образ жизни; у индейцев свой язык, своя религия и экономика, они не стремятся к материальным благам, которые мы так ценим. Они населяли эту землю с древнейших времен; пришельцы же, за редким исключением, были узурпаторами, ворами, людьми без чести и совести. В Науэле и других городах индейцы более или менее адаптировались к жизни белого населения, жили в деревянных домах, говорили по-испански и работали как могли, но большинство из них не покидали удаленные общины, состоящие из нескольких семей, которые Ривасы посещали каждый год. Там нас хорошо принимали, несмотря на атавистическое недоверие к чужеземцам, потому что профессия учителя считалась благородной. Однако целью Ривасов было не только учить, но и учиться.
 
Вождь, коренастый старик с лицом, будто бы высеченным из камня, ждал нас в общинном доме, сложенном из жердей, с соломенной крышей и стенами без окон. На этом человеке были церемониальные украшения и ожерелья, его окружали грозные телохранители, а также дети и собаки, которые появлялись и исчезали. Мы с Лусин-дой оставались снаружи вместе с остальными женщинами, пока нам не разрешали войти, в то время как Абель почтительно подносил ему табак и алкоголь.
Через пару часов, когда они пили в молчании, поскольку общего языка у них не было, вождь делал знак пригласить женщин. Лусинда, которая немного знала язык индейцев, с помощью одного из молодых людей, выучившего испанский во время призыва на военную службу, выступала в качестве переводчика. Говорили о лошадях, урожаях, солдатах, расположившихся поблизости лагерем, о правительстве, которое некогда забирало в заложники потомков вождей, а теперь заставляло детей забыть родной язык, обычаи, предков и свою гордость.
Официальный визит длился несколько часов, спешить было некуда, время измерялось дождями, урожаями и несчастьями. Я боролась со скукой и не ныла, но у меня кружилась голова от дыма, поднимавшегося от костерка, горевшего в непроветриваемом помещении, напуганная тем, что мужчины пристально меня осматривают. Наконец, когда я уже падала от усталости, визит подходил к концу.
В сумерках Лусинда отводила меня в хижину знахарки Яимы, где она изучала растения, кору и лекарственные травы. Знахарка охотно делилась своими знаниями, неустанно повторяя, что они мало на что годятся без соответствующих магических ритуалов. Чтобы проиллюстрировать свои слова, она произносила заклинания и ритмично постукивала в кожаный бубен с рисунками, изображающими времена года, стороны света, небо, землю и ее недра. «Бубен принадлежит людям», — поясняла она, то есть только ее народу; чужаки не могут в него бить, потому что они не люди. Лусинда записывала урок в блокнот, добавляя индейские названия каждого растения и рисунок, чтобы опознать его вживую. Своими записями она делилась с тетушкой Пией, которая расширяла репертуар домашних снадобий, пополняя его новыми компонентами. Вместо волшебного бубна она использовала собственные руки, обладающие целительной энергией. А я тем временем засыпала на утрамбованном земляном полу, прижавшись к блохастым собакам.
С виду Яиме было лет пятьдесят, но, по ее словам, она помнила, как испанцы бежали, поджав хвост, и родилась республика. «Раньше ничего хорошего не было, а потом стало еще хуже», — заключала она. Если бы это было правдой, ей сейчас было бы не менее ста десяти лет, подсчитала Лусинда, но противоречить не имело смысла, каждый волен рассказывать о своей жизни так, как ему заблагорассудится. Яима носила обычную деревенскую одежду, которую раньше изготавливали на ручном ткацком станке, но влияние города все изменило. Поверх длинного свободного платья из ткани с цветочным орнаментом на ней было черное пончо, скрепленное большой заколкой, на голове платок, а на лбу повязка и серебряные украшения.
Когда мне исполнилось четырнадцать, вождь попросил у Абеля Риваса моей руки для себя или одного из своих сыновей, чтобы, сказал он, скрепить дружбу, а в качестве уплаты за невесту предложил лучшую лошадь. Абель, чьи слова Лусинда с трудом перевела, деликатно отклонил предложение, сославшись на то, что у меня скверный характер, к тому же я одна из его собственных жен. Вождь предложил обменять меня на другую женщину. С тех пор я перестала сопровождать Ривасов, когда они отправлялись в эти места, чтобы избежать преждевременного брака.