Нет звёзд за терниями (СИ)

Дом у Йохана был хорош. В два этажа, с крепкой лестницей, чистый и просторный. Видно, что хозяин ничем себя не обделял — только в прихожей Гундольф насчитал четыре механических лампы, тогда как и одной было бы достаточно. И прямо тут на полу лежал ковёр — не жалко трепать башмаками? Цветной, узорный. В распахнутую дверь направо от лестницы проглядывалась кухня — утвари на крючьях больше, чем надо для одного, полки забиты едой.
Все толпились, мешая друг другу, и Гундольф пожалел, что зашёл одним из первых. Он всё отступал, освобождая место, пока не оказался на лестнице.
— Спальня наверху? Да или нет?.. Помогите затащить его, ребята!
Деваться некуда, пришлось подхватить Йохана. Ещё двое помогали, и Леона шла следом, внимательно следя за раненым. Тревожилась, может, чтобы не обидели? А того, у лодки, не жалела.
Спальня оказалась дому под стать, одна только кровать с балдахином чего стоила. На этаком ложе можно было спать и поперёк. На тёмном дереве спинки, искусно вырезанные, расправили крылья птицы, а опоры напоминали лозы, сплетающиеся и тянущиеся ввысь. Неведомый мастер немало потрудился, и цены этой кровати не было. Особенно в мире, где всё, что годилось, пускали на топливо, а жили как придётся.
Раненого опустили на пол — не особенно бережно. Главарь приказал, чтобы на твёрдое. На светлом ковре тут же появились отпечатки грубых башмаков и затоптанные следы крови.
— Есть материал для перевязки? — буднично спросил Рафаэль и, не дожидаясь ответа, полез в ближайший шкаф, тоже непростой, узорный, со стеклом. — Эй, ребята! Отдохните пока, угоститесь, если найдёте что съестное.
Наконец, устав копаться в шкафу, он потянул простыню с кровати.
— Вилли, разрежь на полосы и останься, поможешь. Остальные, вниз, вниз. Нужно закончить тут скорее, не то наши на площади заждутся. Как бы чего не вышло.
Гундольф сошёл по лестнице.
Сейчас он, пожалуй, мог бы и уйти. Никому не было дела до него, никто бы не остановил. Вот только хотелось понять, к чему всё идёт, да ещё эта девчонка с крыльями — вроде и не давал обещаний, а надо бы приглядеть.
Вот и она спускается по ступеням. Длинное крыло угодило между балясин, застряло, и Гундольф поспешил помочь.
— Тесно, — сказала Леона вместо благодарности. — Плохо.
Аж мороз пошёл по коже.
Голос был младше неё на добрых пятнадцать лет, а то и больше. Двойняшкам Отто исполнилось не то пять, не то шесть, и они говорили точно так же, тонко и чуть шепеляво. Даже оглянуться захотелось, посмотреть, точно ли это сказала Леона, а не кто другой.
Она обогнула Гундольфа — лишь сейчас он заметил, что глаза у неё не карие, это зрачок во весь глаз — и ушла на улицу. Он вышел следом.
— С крыльями-то неудобно, должно быть? — спросил, не зная, как начать разговор.
— Ты глупый, — ответила она. — Я больше не боюсь ничего, я могу улететь!
— Ага, понятно, — согласился Гундольф.
— Ржавый улетел, а потом вернулся. Рассказывал о пернатых. Ты знаешь о пернатых?
— Ну, знаю.
— Им люди поклоняются. И Хранительнице. И мне станут. Как думаешь, счастливы все будут, когда меня увидят?
Гундольф сильно в том сомневался. Как и в том, можно ли достучаться до Леоны. Но решил попробовать.
— Ты помнишь Кори? — спросил он.
— Мне будут поклоняться? — капризным детским голоском повторила его собеседница. — Будут любить?
— Конечно, будут, — ответил Гундольф терпеливо. — А хочешь, сходим в гости к Кори?
И оглянулся на дверь — не вышел бы кто.
— Не хочу, — сказала Леона. — Хочу скорее на площадь.
Вот так. Не тащить же её силой, в самом деле.
Вскоре спустились и калеки. Кого-то Рафаэль оставил с Йоханом, остальные пошли к площади. Вёл Бруно, тот, заросший.
У площади остановились. Из этого переулка хорошо была видна трибуна.
— Начинаем представление, — ухмыльнулся Рафаэль. — Леона, птичка моя, будь готова.
Он достал из складок накидки, прихваченной в доме Йохана, глянцевитую белую маску, спрятал лицо, подтянул ремешки креплений. Затем набросил капюшон и махнул рукой:
 
— Вперёд!
Всё прошло как по маслу. Стражи, охранявшие трибуну, глазели на Леону и не заметили даже, как тихо, без вскрика исчез человек в серебряной маске. Да и сам Гундольф мало что понял бы, если б не знал. Этому, в маске, как будто стало нехорошо, его заботливо свели, он присел и скрылся из виду под ногами стоявших между трибуной и статуей Хранительницы. А позже встал, оправил накидку и поднялся на место.
Только чьё-то тело осталось лежать под помостом, скрытое от площади глухой стенкой, а с боков — ступенями и переносными креслами. Третий, видно, тоже явился сюда не пешком. А все, кто стоял за трибуной и видел больше прочих, были людьми Рафаэля.
Гундольф постоял, послушал. Это не заняло много времени, а когда люди с помоста направились во дворец, он решил идти тоже.
Дворец уцелел, видно, с давних времён и был точь-в-точь таким, о каком рассказывал в детстве отец. Сплетённый из серебряного кружева, с сотнями клеток, что прежде, должно быть, покачивались на ветру, звеня колокольцами, и пели в них птицы. Только не было в этом городе больше ни птиц, ни ветра.
Дома, в Лёгких землях, всё хотели разрушить уродливую постройку на месте старого дворца и возвести такой вот, как стоял раньше при пернатых, когда отец Гундольфа служил досмотрщиком тридцать седьмой клетки. Только расходы это немалые, так что строительство всё откладывалось.
Внутри дворец оказался совсем пустым — ни лавок у стен, ни ковров. Да что там, даже дверей не осталось ни одной. Сняли, видно, и пустили на растопку.
Но было всё равно красиво. Напольная мозаика расползалась причудливыми узорами, а по стенам летели птицы. И пусть роспись выцвела напротив окон, а кое-где облупилась, ещё было чем любоваться.
— Господа Маски, — сказал один из стражей неуверенно. — А эти люди-то с вашего дозволения здесь, или погнать?
— Эти люди — наши новые друзья, — ответил ему Рафаэль. — А кое-кто — и старые. Я хочу искоренить в этом городе один давний страх.
— Так мы ж увечных не пускали никогда!
— Увечных? Они сильнее тебя. Тед, покажи ему, только не убей.
Стальной кулак врезался в рёбра стража. Тот охнул, согнувшись пополам, и упал на колени. Госпожа Золотая Маска вскрикнула, прижав холёную ладонь к неподвижному лицу, будто ударили её саму. А Леона рассмеялась весело, и остальные калеки поддержали её хриплым эхом.
— Видишь, какими надёжными товарищами станут нам эти люди, — ласково произнёс Рафаэль, глядя, как страж пытается подняться.
— А хватит ли места? — прохрипел тот и сам, похоже, тут же пожалел о вопросе.
— А вот это уже не твоего ума дело, — холодно ответил ему человек в белой маске. — На то есть мы. Всё уладим.
Госпожа Первая провела остальных по лестнице в круглый зал. Раньше здесь стояли большой стол и стулья вокруг него, на полу остались вытертые ножками пятна, но сейчас зал почти пустовал. Три стула — вот и всё, что нашлось.
Рафаэль склонился к госпоже, что-то шепнул.
— Стражи, оставьте нас, — приказала она дрожащим голосом.
Те помялись нерешительно, но Рафаэль добавил:
— Делайте, как велела госпожа Первая. Не бойтесь, нам ничего не грозит.
У Гундольфа не было особых причин любить госпожу. Ему не понравился приём, оказанный у ворот. Не по душе пришлось, как она вышвырнула на Свалку того человека, Алтмана, что надорвался, таская бочки. Сама-то, видно было, изнежена и ничего тяжелее кружки не поднимала. Заботилась такая о городе, как же.
Но и чтобы её прирезали тут, Гундольфу не хотелось. Даже жаль её стало, вон как глядела вслед уходящим стражам, не дыша, и за прорезями маски виднелись широко распахнутые глаза. Пальцы сжимали ткань расшитых юбок так, что побелели. И это совсем не вязалось с широкой улыбкой золотых губ.
— Выдохни, госпожа, — приказал Рафаэль и отошёл от неё, вертя в руке небольшой складной нож, причудливо изогнутый. Полюбовался им ещё мгновение, сложил со щелчком и опустил в карман.