Нет звёзд за терниями (СИ)

— И причины эти, конечно, от вас никогда не зависят? — пробормотал мальчишка, к которому вернулись прежние подозрения.
— Правители города — не злодеи, — спокойно ответил ему разведчик. — Не стали бы они губить людей ради источника, да вот хоть у брата своего спросишь, когда отыщешь. К тому же, из таких поселений в Раздолье приходят новые жители, достаточно взрослые, чтобы сразу трудиться. Это выгоднее, чем давать кому-то из семейных горожан разрешение на дитя.
— Что за разрешение? — раздался сонный голос Гундольфа.
Видно, негромкие голоса его всё же разбудили, и он подошёл поближе. Сел, почесав щёку, на которую налип песок, и поглядел на Кори.
— Слышал уже, наверное, — ответил тот, — в Раздолье следят за числом жителей. Там каждый трудится. Рассчитано уже, сколько нужно людей для рыбной фермы, сколько для теплиц, сколько для тканья и шитья одежды. Не выйдет стать тем, кем хочется — подберут первое же свободное место, куда сгодишься, и всё. Пока человек трудится, ему выделяют еду, воду, необходимые товары. Тем, кто не работает, не дают ничего, ведь и они не приносят пользы другим.
Гундольф хмыкнул.
— А как же забота о стариках и детях? — спросил он.
— Вот об этом я и говорю. Дети долго не могут работать, да ещё мать какое-то время не способна трудиться. Чтобы их вырастить, родители делятся своей частью воды и пищи, и бывает, из-за этого сами слабеют и болеют. Дети — лишняя трата сил, городу куда выгоднее, чтобы люди приходили со стороны. И всё равно, несмотря ни на что, многие горожане выбивают разрешение на детей, если есть свободное место.
— Так дети и без разрешения могут получиться.
— Тогда всю семью выпроваживают в Запределье, — пояснил Кори. — Раз законы города им не писаны, пусть живут своим умом.
И добавил с кривой усмешкой:
— Если, конечно, они хотят оставить этого ребёнка.
— Не так и хорошо в вашем Раздолье, как погляжу. А старики как же? Ведь они в своё время трудились на благо города.
Кори замолчал. Довольно долго он сидел с мрачным видом, прежде чем продолжил.
— Есть такое место, — сказал он, — Свалка. Для негодных людей и вещей. Раньше там обитали преступники, калеки, больные, кого не вылечить, и старики. Доживали век, по мере сил сортировали хлам. Питались объедками, что после горожан оставались. Тем, что зачерствело, испортилось, залежалось на складах, что доесть не захотели и выбросили. Заношенная одежда, сломанные вещи — тоже им. И людей туда возили, показать, как оно, на Свалке. Вот, говорили, жизнь надо так прожить, чтобы в старости нашлось кому тебя кормить. А если ты угрюмый и недружелюбный, уж не обессудь, что в конце пути угодишь на помойку. Потому люди и стараются детей заводить, хоть и трудно это. Хотя и дети, бывает, отказываются помогать, тут уж как повезёт.
— Несправедливо это! — не выдержал Флоренц. — Зачем со стариками — так? Почему не выпустить в Запределье?
— А это такая доброта, — краешком рта усмехнулся Кори. — В Запределье они бы умерли от голода и жажды прежде, чем прибились хоть к какому-то поселению, да и кто бы их принял, бесполезных? Лишние рты никому не нужны, а на Свалке худо-бедно могли дожить. Но пару лет назад закон всё-таки изменили, и теперь не всех стариков вышвыривают на помойку. Если силы есть у них хоть немного, отправляют смотрителями к источникам. Пищи, правда, много не выделяют, но тому, кто уже не работает, и этого хватит.
— И то хорошо, — проворчал Гундольф. — А преступники и калеки откуда берутся? Неужто так много бед в вашем крошечном городишке?
— Этих не так много, — хмуро ответил Кори. — Бывает, люди горячатся, один в пылу ссоры убивает другого. Или кто-то хочет вещь, но ленится поработать, чтобы её получить. Так хочет, что даже страх наказания не останавливает. А калеки... рука может в станок попасть, нога. У нас ведь старые устройства остались, с прежних времён, новые сейчас как создашь? Громоздкие, опасные, чиненые-перечиненые. Кто дома подновляет, на того балка упасть может. Металл расплавленный проливается, кого лодкой прижмёт — да мало ли работ, где можно пострадать. Этих уродов сразу на Свалку.
 
— Почему это — уродов? — спросил Гундольф. — Где ж тут правда? Человек трудился, подорвал здоровье, а его ещё и вышвыривают вместо помощи?
— Так ведь калеки же, — сказал Кори, удивляясь его непониманию.
— Ну и что? Я вот одного знал с искусственной ногой, так он и экипаж водил, и танцевал. Я б и не догадался, что с ним что не так, если б он сам не признался.
— Так он потому и жил среди нормальных людей, что не признавался, — убеждённо сказал разведчик. — Если бы все в его окружении узнали, от него бы отвернулись.
— Чушь порешь!
— А вот и не чушь!
И пока они спорили, мальчишка задумался. У них в поселении, по счастью, калек не было, но доводилось, конечно, слышать о таких. Бесполезные они, да и просто мерзкие. Где-то, говорили, таких сразу добивали. В Раздолье к ним ещё по-доброму относились, раз позволяли жить.
И впервые пришла мысль: когда отца завалило, а с ним ещё нескольких мужчин, умерли ли они сразу? Ведь тот обвал был не так страшен, как последний. Но покалеченных не осталось, схоронили всех.
— Флоренц! — окликнул его Гундольф. — Скажи, неужели в ваших землях и вправду на человека иначе глядят, если он руку потеряет или ногу?
— А как же, — кивнул мальчишка. — Это ж всё уже, не человек.
— Да? А если бы такое с твоим братом случилось, ты бы то же самое сказал?
Флоренц захлопал глазами растерянно. Он попробовал представить Эриха без руки или ноги, и до того это было отвратительно и страшно! Не должно, не могло подобное произойти с его братом!
А что, если уже произошло? Если Эрих ползает по Свалке, и разведчик именно потому не встречал его в городе?
И тут Флоренц понял, что брата бы он не бросил, вытащил любой ценой. Может, видеть его потом и не смог бы, и жить с ним рядом не пожелал, но устроил бы как-то и кормил. Но даже думать о таком мальчишке было гадко. А что, если теперь это начнёт сниться?
— Не случится такого с моим братом никогда! — закричал он, вскакивая на ноги. — Калеками становятся только те, кто этого заслуживает! Те, у кого душа гнилая и мысли чёрные, а Эрих таким не был! Нельзя даже представлять такое о людях, ясно? Нельзя, нельзя!
И он, забыв на камнях рубаху, убежал в сторону причала.
Гундольф или притворялся, или в их мире что-то было не так. Какие нормальные люди могли бы одобрить уродство? А это именно что уродство во всех смыслах: и выглядит жутко, и человек уже не тот, что прежде.
Красота, она в силе. В том, чтобы на ногах держаться, чтобы пересечь пустошь, если понадобится. Рыбы наловить, вещи выстирать, ложку до рта донести. Грузы таскать, жабой, как у Стефана, управлять, заливать вёдра в опреснитель — для всего нужно целое тело. А если ты калека, то ничего уже не можешь. А значит, ты больше не человек, а просто никто. Даже о себе не позаботишься, и другим ты лишь обуза, добра уже никому и никогда не принесёшь. Так лучше уж сразу умереть.
Флоренц сел на валун у причала и принялся, подбирая небольшие камешки, зашвыривать их в море. Он старался забыть о разговоре, но перед глазами теперь, как назло, вставал искалеченный Эрих. Опасно в голову пускать такие мысли, они же так и сбыться могут!
Эмма, расправляющая сети неподалёку, бросила своё дело, подошла — её только и не хватало.
— Что стряслось? — спросила она.
— Ничего, — буркнул мальчишка.
С другой стороны подошёл Гундольф, протянул забытую рубаху.
— Ты что натворил? — спросила Эмма.
Она поглядела на пришедшего хмуро, уперев руки в бока, будто Флоренц был маленьким и нуждался в защите. И зачем? Только позорит его.
— Скажи, женщина, — обратился Гундольф к Эмме, — кто это мальчишке вбил в голову, что калеки — не люди?
— Калеки? А кто они, по-твоему? — сурово ответила та. — Свою жизнь они уже потеряли, и если им позволить, отнимут её и у близких. Не знаю, как в твоём мире, чужак, а в нашем и с руками-ногами, с крепким телом выживать тяжко. А уродам и вовсе никак. Неужто не понимаешь, отчего здесь такая участь хуже смерти?