Потому что (не) люблю (СИ)

Горовец не стал тянуть, просто при мне же заставил её посмотреть это видео с полным звуком. А там ведь, помимо того, что она с голой жопой стояла раком на моём столе, было и то, что я даже Кирею рассказывать не стал: как я взашей гнал её из кабинета, когда до неё так и не дошло ни со второго предупреждения, ни с третьего. Как она падала мне в ноги и предлагала себя не только в качестве офисной подстилки, но и обещала, что, стоит мне захотеть, и она будет заниматься для меня промышленным шпионажем, и даже перечисляла фамилии, на кого точно, уже сейчас может повлиять. Словом, если Горовец ещё закрывал глаза на шалав в своей постели, то услышать в списке предлагаемых для лоховского развода своё имя — это было слишком даже для него.
Она досматривала уже не дыша и побелев до синевы, как-то резко подурнев и постарев. А я-то, идиот, в своё время спорил с Тимуром, что мне в моём кабинете не нужны скрытые камеры, да ещё и с записью звука!
Когда видео закончилось, Горовец лишь резко мотнул головой, и его охранники тут же скрутили Анжелке руки и поволокли её на выход. А она даже не ныла, не умоляла выслушать её, не кричала, что всё не так, как он понял. Знала, что бессмысленно. Доигралась.
— Ну? — хмуро поджал Горовец губы, когда мы остались одни. — Теперь ты. Чего хотел этим добиться?
Я рассказал, как есть. Прав был Кирей — теперь не имело смысла таиться, всё равно факт наличия у меня внебрачного сына пёр из всех щелей.
— Всё бабы суки, — вздохнул Горовец, когда я закончил. — Только одни — суки умные, а другие — охреневшие. И если первых я даже уважаю, то вторых… — причмокнул.
— И что вы с ней теперь?
— Да ничего особенного, я же не беспредельщик какой-нибудь. Просто прослежу, чтобы её доставили в родной Залупинск, и обеспечу невыездной режим. А там такая дыра, что науки лучше и не придумаешь.
— Сурово, — усмехнулся я.
— Каждой зарвавшейся бабке — по разбитому корыту, — философски подытожил Горовец и, маякнув, чтобы ему принесли водки, резко перешёл к делу: — Ты мне лучше по территории скажи. Сколько кота за яйца тянуть будешь? Стрёмно уже как-то. Серьёзных людей мукалишь. А они ведь сейчас зимы дождутся, и как только грунт подморозится, начнут берегоукреплением заниматься. А это значит всё, в работу пойдёт проект, не предполагающий твою территорию. Поезд уедет.
Я взял короткую паузу чтобы прислушаться к себе и уверенно мотнул головой:
— Нет.
— Смертник, да тебя же уже к новому году сожрут! Был Железный человек, станешь ноунеймом, одним из многих. Будешь под холдинговую дудку плясать!
— Ничего, быть одним из многих — это не смертельно. А если вдруг приспичит, я и из их брюха прорасту. Не впервой. Но пока окончательно не решу вопрос по территории с женой, о сделке не может быть и речи.
— Хех! А если она так и не найдётся?
— Тогда тем более. Это как… — понял вдруг, что собираюсь ляпнуть то, за что всегда отчитывал Маринку, но всё-таки закончил: — Это будет память о ней.
Горовец усмехнулся, выпил водки, заел икрой. Посопел, пережёвывая.
— Хочешь откровенно, Дань? Вот прям по-отечески? Дурак ты сентиментальный, даже удивительно, как до таких высот доползти умудрился! И, либо тебе здесь просто не место, поэтому и покатишься скоро под горочку, либо ты всех ещё удивишь. Ну а я в любом случае жду до зимы. И надеюсь, твоя шея, без которой, вот хоть усрись, но даже самая толковая башка не вертится, скоро всё-таки найдётся.
Я потом ещё долго думал над этими словами. Он, конечно же, был прав. Во всём. Одного только не знал — я дополз до этих высот лишь потому, что было ради кого, а теперь… Какой во всём этом смысл?
Впрочем, долго рефлексировать мне не пришлось — в следующей партии скринов обнаружилась ещё одна интересная переписка: речь шла об оказании какой-то услуги и получении оплаты за неё. Особенно впечатлило самое последнее сообщение:
«Готово. Но это оказалось гораздо проще, чем ожидалось. Мне даже как-то неловко, как будто задаток не отработан. Так что, если не хотите — не доплачивайте. Я не в претензиях»
 
Дата и время — тот самый грёбанный вечер, когда меня словно наивного лошка подставили с окровавленными трусами. Совпадение? Да уж куда там! Я, может, и лох, но не настолько, чтобы не увидеть очевидного, влупившись в него со всего размаха лбом.
— Проверили? — прекрасно понимая, что Тимур и без моих указаний уже наверняка роет под этого абонента, сходу прорычал я в трубку.
— Номер зарегистрирован на мужское имя, но на звонки отвечает женщина. Судя по голосу — довольно молодая. Сейчас пробиваем владельца номера, но чует моя задница, что мы нашли беспредельщицу без трусов.
Я лишь скривился на неуместный, но меткий юмор.
— Что дальше?
— Надо быть аккуратнее, чтобы не спугнуть, поэтому придётся набраться терпения.
— Не вопрос. Давайте там, Тимур, не подкачайте!
— Но это ещё не всё. Есть интересные результаты по идентификации телефонной книги. Первое: номер, по которому Марина Андреевна звонила «самой себе» засвечен у некоторых сотрудников центра, как номер их садового разнорабочего Густава. И это никто иной, как тот самый иностранчик, с которым Марина Андреевна познакомилась в Минводах и который по её же приглашению приехал потом в центр.
Я скрипнул зубами, чувствуя, как от ярости начинает дёргаться щека.
— Дай угадаю: и этот типок слился в неизвестном направлении, как только поднялась буча с Маринкиным исчезновением, так?
— Не совсем. Были и те, кто ушли раньше. Этот продержался ещё почти месяц и ушёл только когда поднялась вторая волна разыскных. Но технический менеджер говорит, что работать через пень-колоду он стал сразу: часто отлучался из центра, практически перестал там ночевать, хотя проживал там на правах подопечного, иногда вообще не выходил на работу, опаздывал или заканчивал раньше положенного. Впрочем, это обычная история — кот из дома, мыши в пляс. Там многие начали филонить, как только из-за неразберихи ослаб контроль администрации.
— В картотеке центра должна быть информация о нём. Проверяли?
— Да, собрали всё что можно. Всех опросили, составили психологический портрет.
— И?
— Ничего особенного. Обычная жертва обстоятельств, каких в центре полно. Беженец с туманным прошлым и неясным будущим. Человек тихий, исполнительный, педантичный. Не любил общение, но при этом отлично ладил с теми, с кем общаться приходилось. В том числе и с Мариной Андреевной. Самый частый эпитет опрошенных в его сторону — «какой-то никакой» и «непонятный какой-то» Словом, особо не отсвечивал. Его непосредственный начальник по метле говорит, что разговоры об уходе этот Густав начал вести сразу, как только в центре закружили менты. И объяснял это опасением за своё нелегальное положение.
— Но при этом свалил только через месяц…
— Говорил, что ему некуда идти, а в центре он хоть под какой-то, но правовой защитой.
— Резонно, — со скрытым разочарованием признал я.
— Да. Если бы не тот факт, что по нему-то, в отличие от других подопечных, никакой правовой работы и не велось. Никогда. Он просто числился во входящей картотеке как подопечный, но при этом жил и работал в центре, как если бы был легальным сотрудником. Даже зарплату получал.
— Как такое возможно?
— При условии личной заинтересованности руководства — легко. Секретарь Марины Андреевны, кстати, вспомнила, что этот Густав словно бы был у Марины Андреевны на особом счету, и не только мёл садовые дорожки, но и занимался мелким ремонтом её кабинета, и даже периодически приходил к ней туда после окончания рабочего дня, когда весь офис разъезжался по домам. Они там, как объясняла секретарю сама Марина Андреевна, изучали иностранный язык.
— Чего?!
— Угу. Шведский. И этот Густав, судя по данным картотеки, действительно этнический швед.
— С-с-ука… — врезал я кулаком по столу. Выдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Ладно. Сейчас что о нём известно?
— Ничего особенного или подозрительного. Просто, как и многие подопечные уехал в неизвестном направлении и всё. Я узнавал о нём в санатории Минвод, там тоже ничего толком не знают. Появился из ниоткуда, наплёл про несчастную судьбинушку, напросился на работу дворником. Кадровичка, похоже, либо грелась с его зарплатки, либо в его койке, поэтому и прокатило. А в целом — приехал-уехал и всё. Поминай как звали. Но это ещё не все новости.