Тыквенная магия (СИ)
Ей казалось, что она стоит в самом центре мышеловки – и ловушка сияет в сумраке осеннего дня, и к ней уже крадется хищник намного страшнее и опаснее любой мыши. Алеида слышала его негромкую поступь и ловила дыхание – тяжелое, ледяное.
Вот он подходит на мягких лапах и становится за спиной. Алеида даже обернулась, но никого не увидела. Гостиная была пуста, слуги покинули дом – но в этой пустоте кто-то все-таки был.
– Покажись, – попросила она и сама удивилась, насколько надтреснутым и жалким оказался ее голос. – Не прячься, покажись.
Никого. После обеда Дерек принес тыкву из сада, вырезал из нее традиционный всесвятный фонарь и оставил на столе. Теперь тыква сердито смотрела на мир треугольными глазами: только попробуйте сунуться, злые духи, всех покусаю!
– Выходи, – приказала Алеида уже спокойнее.
Незачем пугаться и дрожать. Она не сделала ничего плохого, чтобы трястись, как заяц в силках.
Воздух чуть в стороне сгустился, забурлил, наполняясь всеми оттенками синего и сиреневого. Это была грозовая туча, наполненная не ливнем, а яростью. Постепенно кипение угасло, и Алеида увидела Кирка Гартунга.
Это был не призрак – живой и здоровый друг ее семьи стоял совсем рядом, и Алеида с трудом подавила желание улыбнуться, дотронуться до его руки, сказать, как сильно она рада его видеть. Это было ее ожившее прошлое – и оно было совсем не таким, какое она знала.
Кирк никогда не смотрел на нее с таким насмешливым презрением, словно Алеида была кем-то вроде паразита, насекомого, которое залезло на скатерть.
– Здравствуй, Кирк, – сказала она. – Ты жив.
Кирк ухмыльнулся – и эта ухмылка тоже была чужой, неправильной, непривычной. Вернее, нет: как раз она была настоящей. Все, что до этого видела Алеида, было ложью. Маской, которую надевали так часто, что она приросла к лицу.
– Я не Кирк Гартунг. Мое настоящее имя ты знаешь. Конлет Сандерсон. Здравствуй, сестричка.
Алеида старалась сохранять спокойствие, она была воспитанной девушкой из приличной семьи, но сейчас пол качнулся под ногами, и она едва не упала.
Конлет. Мальчик, который умер за пять лет до ее рождения.
Она поднесла пальцы ко рту. Опустила руку. Конлет искренне наслаждался ее растерянностью – ему нравилось, насколько сильно потрясена Алеида.
– Ты… – пробормотала она, глядя в знакомое и одновременно чужое лицо. – Но как..?
– Миранда приготовила кровь фей, чтобы имитировать горвскую горячку, – ответил он. – Мать умерла, а я погрузился в сон, подобный смерти, и очнулся уже в могиле. Крики услышал кладбищенский сторож.
Наверно, именно тогда в младенце пробудился огромный дар. И сгнил тогда же.
– А потом? – спросила Алеида. Нет, это все неправда, это просто страшная сказка, которые постоянно рассказывают на Всесвятной неделе.
Но как же Конлет похож на отца. Удивительно похож. А прежде она не замечала этого сходства… просто видела молодого мужчину с тайной в глубине глаз.
– Потом меня воспитывал Абрахам Родриксон, – слова звучали сдержанно и спокойно, но Алеида чувствовала, насколько глубокая, всепроникающая ярость клубится за ними. – Никому не показывал, никто ничего не знал. Я до трех лет не выходил из его дома, потом потихоньку начал выбираться. По ночам, в основном. Видел отца, его новую жену… тебя.
Вот откуда взялось то ощущение чужого взгляда на лице. Алеида помнила его с раннего детства, но никому ничего не рассказывала.
– А потом? – спросила она.
– Потом Абрахам отправил меня учиться в Пайрендон. После школы я решил заниматься артефакторикой… а потом вернулся домой и познакомился с отцом и сестрой, – в голосе Конлета зазвучали издевательские нотки. – Вам было интересно со мной, правда? Артефактор, талант и умница, и в такой глуши. Однажды отец обмолвился, что хотел бы такого сына, как я.
Да, Алеида помнила тот вечерний разговор в саду. Они сидели на скамье под яблонями, и беседа сперва велась о каких-то пустяках.
– Почему ты все это сделал? – спросила она. – Ты хотел, чтобы меня изгнали… казнили. За что? Мы же дружили, что я тебе сделала, какое зло?
Алеида осеклась, понимая, в чем именно Конлет видел ее вину. Она росла в полной семье, с отцом и матерью, не знала печалей и горя – а он был похоронен заживо, никогда не знал материнской ласки, отцовского тепла, семейной любви и дружбы.
– Это ты дружила, – ответил Конлет. – А я смотрел на тебя и видел мать, которая держала на руках мертвого младенца. Если бы отец с самого начала не флиртовал с Мирандой, если бы в нем была хоть капля благоразумия и супружеской верности, то сейчас все было бы иначе. Но я верну себе свой дом. Оба дома.
Глаза сделались сухими и горячими, в горле поднялся тяжелый ком, и Алеида поняла, что сейчас расплачется. Плакать ни в коем случае нельзя, она не может, не имеет права показывать свою слабость убийце, но душа не подчинялась разуму.
– Ты убьешь меня? – спросила она. Ухмылка Конлета сделалась шире.
– Чужими руками.
– Почему не убил нас, когда мы были у тебя в доме?
– Потому что отдача от Увеличительного стекла разрушила бы мою силовую установку. А она нужна мне, мой дар загнивает все сильнее. Приходится поддерживать тело, чтобы не рассыпаться. Что-то еще, сестрица?
Алеида услышала, как заскрипела створка ворот. “А как тогда ко мне проберутся хорошие сны?” – спросил Кирк Гартунг из воспоминаний, человек, которого она считала своим другом. К дому шли люди, решительно переговариваясь – слова сплетались со стуком и грохотом. Идущие колотили палками по всему, что видели.
Они шли сжечь ведьму, и никто не мог их остановить.
– Отлично, – улыбнулся Конлет и подошел к столику, на котором стоял тыквенный фонарь Дерека. – Начнем.
И погладил тыкву по наивной пугающей физиономии.
Глава 17
Когда они вошли в рабочий кабинет поселкового старосты, где Родриксон вел прием посетителей, то на какой-то миг Дерек подумал, что может и не выйти отсюда. В таких местах свои тайны и грехи, которые как глубоководные рыбы, никогда не появятся на поверхности.
– Так о чем вы хотели поговорить? – хмуро спросил Родриксон, усаживаясь за стол. Дерек опустился в кресло и ответил:
– Предупреждаю сразу: я уже отправил письмовник со своим отчетом в столицу, и мое руководство его получило и прочло. Так что у вас не получится проломить мне голову, закопать где-нибудь по-тихому и сказать, что я тут и не появлялся. А еще отправил письмовник с просьбой о полицейской поддержке и перевозке преступников.
Родриксон только руками развел и постарался придать себе спокойный вид ни в чем не виноватого человека.
– Вот поверьте, никто и не собирался, – сказал он, но Дерек понял, что такая мысль у него была. Неудивительно.
– Рассказывайте все о Конлете Сандерсоне, – приказал он. Поселковый староста пожал плечами.
– Это младенец старого Сандерсона, от первого брака. Умер вместе с матерью от горвской горячки.
– Потом?
– Ну что потом, схоронили. Сандерсон женился снова.
Дерек подался вперед и негромко, но отчетливо произнес, глядя в глаза Родриксона:
– Абрахам, я знаю всю правду. Младенец выжил, вы его скрывали все это время, потом отправили из поселка, потом он вернулся под новым именем.
Родриксон откинулся на спинку кресла и принялся крутить в руках нож для бумаг. На всякий случай Дерек шевельнул запястьем, приводя свой метательный нож в боевую готовность. Мало ли, вдруг поселковый староста совсем дурак?
Но он не был дураком – отложил нож и спросил:
– Как вы догадались?
– Просто подумал, что у Кирка Гартунга отличный дом. Наследники должны водить хороводы возле такого родственника, правда? А тут он умер, никто не появился, но кого-то вы все-таки ждете и не отправляете документы в регистрационную палату, чтобы дом перевели в собственность государства.
Родриксон скривился. Ему следовало все предусмотреть, но он не думал, что дело дойдет до столицы, и сюда пришлют такого, как Дерек, а не какого-нибудь держиморду, который хорошо выпьет, закусит и подпишет все бумаги так, как нужно местным.