Сын на отца (СИ)
— Не торопись, княже, — мягко прервал его Борис Петрович, — на рать еще не вышли, чтобы о виктории говорить. Он выслушал речи всех, теперь нужно было огласить свой выбор. Фельдмаршал приподнялся с кресла и тут услышал звуки шагов приближающейся колонны пехоты. И подошел к раскрытому настежь окну, посмотреть на прибывшее подкрепление. Так оно и есть — батальон стрельцов в запыленных кафтанах, с ярко-зелеными «разговорами» Коломенского полка остановился прямо напротив дома, где проходил военный совет.
Это удивило Бориса Петровича изрядно, он неожиданно почувствовал холодок на душе, а своим предчувствиям фельдмаршал всегда привык доверять — слишком много ему пришлось повоевать на своем веку.
— Стой!
Отдавший команду офицер был на коне, сидел в седле как влитой, что необычно для пехотинца. И весь такой ладный, от верхушки шлема до сапог, причем явно знакомый, и по голосу, и по телосложению. Борис Петрович напряг память, и тут услышал за спиной возглас Шлипенбаха, в котором чувствовалось изрядное удивление:
— Шли стрельцы от Москвы, но почему кафтаны так запылены, и следы чистки на них видны? И почему статью отборной?!
И тут Борис Петрович осознал, на кого так похож офицер — на фельдмаршала Меншикова собственной персоной. «Светлейший» его узнал тоже, и громко выкрикнул:
— Вяжи изменников!
Караульные даже не успели выстрелить, как были смяты бросившимися к дому «стрельцами» — такими рослыми и высокими могли быть только царские гвардейцы.
— Измена…
Выкрик застрял в горле — в комнате творилось непотребное — Голицын, Балк, и с ними князь Волконский напали на других генералов, что в растерянности продолжали сидеть за столом.
Раздался звон стекла — бригадир Шидловский ногой выбил раму и выпрыгнул во двор, казак оказался на удивление ловок. Не оплошал и Шлиппенбах — успел выхватить шпагу из ножен и ловким выпадом проколол руку князя Волконского — предатель завыл от боли. А затем швед, словно забыв про свой солидный возраст, а ведь он был ровесником Шереметева, стал отчаянно сражаться с гвардейцами, но был ими смят.
Осознание того, что сразу трое из членов совета давно стали предателями и выдавали царю все планы с тайнами, лишило фельдмаршала сил. Самого Бориса Петровича сбили с ног, скрутили руки за спиной, и выволокли во двор, поставив на колени перед «светлейшим», на губах которого скривилась глумливая улыбка.
— И как тебе машкерад, Бориска?!
Глава 18
— Государь, измена!
Выкрик Кикина разбудил Алексея — он задремал в карете, утомленный путешествием, а до того вел долгий разговор с Александром Васильевичем о ситуации в северной столице. И там были интереснейшие расклады…
— Что, где?
Алексей проснулся, дверь кареты была открыта — его извлекли оттуда в четыре руки, и только сейчас он окончательно пришел в себя. Казаки лейб-конвоя стояли встревоженные — у сотника Ивана Меркуловича дергалась щека, через которую протянулся шрам от татарской сабли.
— Я разъезд на Звенигород отправил — пять своих казаков там, да трех «стремянных». Бой идет, раненого служивого опросили, что в кустах схоронился — говорит, в стрелецкой форме несколько сотен преображенцев пожаловало, их сам Меншиков привел. И драгуны с ним — полка два, а то и больше. Пока обратно скакали, разъезды неприятельские видели — увязались следом, а мы их отогнали.
— Что мыслишь, сотник?
— Чую, припожалуют сюда в силе тяжкой и скоро! На карете не уйдем, на коня тебе, великий государь, садиться надо!
— Ты моей охраной в пути командуешь, вот и принимай решение!
— Хлопцы, а ну давай быстро!
Казаки подскочили к царю, один из них, по сложению весьма похожий на Алексея, живо развязал кушак и скинул с плеч свитку, а двое черкас, почтительно, но не менее быстро стянули головы шапку Мономаха, затем сняли золоченый оплечник. Потом последовали парчовые ризы — у Алексея возникло ощущение, что казаки разоблачили его с куда большей сноровкой, чем самые вышколенные слуги. Минуты не прошло, как он уже в казачьей свитке, перетянутой кушаком, в меховой папахе с красным шлыком, при сабле, стоял рядом с подведенным конем. И немного растерянно взирая на черкаса, что уже с царским посохом в руке усаживался в карету.
— Ты, государь, за Грицая не беспокойся — драгуны его за твое величество примут и погонятся. А как нужда будет — он на свою Холеру запрыгнет — вовек его в степи никто догнать не мог. А мы уйдем потихоньку в сторону — мало нас, чтобы с ними в поле биться.
Алексей кивнул, понимая сложившуюся ситуацию — казаки со «стремянными» стрельцами решили вызвать, как говорится, «огонь на себя», и увлечь за собой царских драгун, что пришли с юга, судя по взмаху руки сотника. А это плохо, ибо с севера нависает извилистая Москва-река. И тут же его пронзила мысль, слетели с языка слова:
— Они ведь с юга пришли в Звенигород?!
— Да, государь, так сказывали, да мои черкасы разъезды видели, — сотник с немым вопросом посмотрел на него.
— А «разговоры» какие у них на груди, нашивки? Какого цвета?!
— Говорил, что зеленые такие, сочные, как весенняя трава.
— Бл…ь! Это измена, твою мать! Я генералу Балку неделю тому назад сказал, что батальон своих «коломенцев» отправлю — а более никому не говорил — они сегодня после полудня должны выйти! Но тогда…
— Государь, тогда весь военный совет или пленен, или просто перебили их, — совершенно спокойно произнес Кикин, уже тоже переодетый черкасом. — И нужно немедленно уходить — разъезды по твою душу посланы, ловить будут. Карета на юг, мы на восток — есть шансы прорваться.
— Верно, говоришь, боярин, нельзя на месте стоять, обложат так, что не выскочим. В лесу на коне не уйдешь, да и не знаем мы их толком. Поехали, государь, а то промешкаем на свою голову!
— Командуй, сотник, — произнес Алексей, и мерин под ним тут же пошел шагом от хлопка ладонью по крупу. Десяток казаков с сотником окружили их с Кикиным плотным кольцом, вперед поскакали трое «стремянных», хорошо знавших местность. Не прошло и минуты, как они уже рысили по редколесью. Карета с полусотней черкасов и двумя десятками «стременных» покатила исполнять уготованную ей роль «живца», отвлекать на себя внимание…
— Никак стреляют из фузей, у моих токмо пистоли?! Точно, как есть — драгуны навалились, а теперь рубка пошла!
Слух у сотника был отменный, как и боевой опыт — Алексей еле услышал хлопки, хотя их доносил слабый ветерок — без него бы вообще ничего не расслышал. А черкас сразу насторожился, и все понял.
— Эх, государь, промедлили мы с выездом немного, пока переодевались. А так бы, глядишь, и ушли…
Впереди грянули выстрелы, то головной дозор явно напоролся на превосходящего в силах противника. Однако у казака было свое мнение, которое он тут же озвучил:
— Засада! Эх, государь, как хорошо, что промедлили! К реке, нас обложили в излучине, по луговине на берег выйдем! «Стремянной», веди к реке! Скачи, Сивко не подведет, коня слушайся, царь-батюшка!
— Так половодье, я плавать не умею, — пискнул Алексей, но куда там — конь понесся галопом, лихо проходя под склоненными сучьями деревьев. А он склонился к самой гриве, уцепившись за шею, боясь как упасть с седла, так и напороться на ветки.
«Ни хрена себе, я царь или не царь?! Как это коня слушайся, скотина что ли разумом наделена?! Не может быть!»
Сколько продолжалась бешеная скачка, Алексей не осознал, но вряд ли больше четверти часа — остановившись на крутом берегу. Река произвела на него жуткое впечатление — метров сто шириной сплошная синева, в которую лезть было запредельно страшно.
— Ничего, государь, Сивко Днепр переплывал, а тут чепуха. Михайло, Остап — вы следом — головой отвечаете! С того света достану, если не убережете! Горло перегрызу!
Сотник с такой яростью обратился к молодым казакам, что Алексея пробрало. А вот те встретили яростный выкрик вполне спокойно, только побледнели немного. Меркулович уже обратился к нему совсем иным тоном, выдержанным и успокаивающим: