Сын на отца (СИ)
— То-то в городе ты, Абрам зачастил по боярам. Хоть и скрывался, но мне о том давно доложили. Думал я, что пересуды ведете по сбежавшему в германские земли царевичу, а вон какое дело измыслили. В полках шаткость началась, а мне толком ничего сообщить не могут, словно в трясину камни без всплеска падают.
«Пропал Игнат Акулинин, вычислит его Ромодановский быстро, если время будет. Умный очень, не держит яйца в одной корзине, с разных сторон информацию получает».
— А кто руку твою в полках держит, догадаться немудрено. То фельдмаршал Шереметев — у него большая обида на царя, а про тебя, царевич, всегда говорит по-доброму. Генерал Балк також может быть конфидентом — жену выслали, из статс-дам исключили — позор немалый. Шурина Монса кнутом ободрали и в прапорщики разжаловали. Немчин хитер, хоть и выглядит простецом. Нужного часа будет теперь дожидаться, а потом перейдет на сторону победителя. Царь к нему не ласков был в последнее время — понимает, что от службы отрешить могут в любое время, как с женой поступят. Потому обиду затаил, и в Москве таких много.
«Блин, а я еще с ним не переговорил — учтем на будущее. Умен князь — откровенность свою показывает. Только зря думает, что если согласие даст, то я его под крестное целование отпущу. Ищи дураков — я вначале заложников от тебя потребую!»
— Выбора, как я понимаю, у меня уже нет, государь. Если откажусь, то в твою пыточную угожу, а на пожарище труп изуродованный найдут в моей одежде, да людишек моих побитых татями безвестными. Ведь так?!
— Ты прав, Иван Федорович — иного просто нет. Сейчас кто не с нами, тот против нас — такие игры пошли, что жалеть никого не приходится, ибо к тебе никто милосердия не проявит. Но дело даже не в этом — если сейчас вредоносные реформы не остановить, то в будущем времени повреждение нравов случиться может великое.
— Да понимаю я — воинские команды во всех уездах то бунты давят, то разбойников переловить никак не могут. Беглых десятки тысяч — народец разбегается в разные стороны, да староверы те же. А это еще при том, что казаки пока молчат, кровавыми уроками десять лет назад наученные. А если ты выступишь, то против царя все русские земли полыхнут восстанием — такая Смута грянет, хоть святых выноси.
Ромодановский внимательно посмотрел на Алексея, тот выдержал его взгляд совершенно хладнокровно. За прошедшее время столько видел всякого, что ожесточился сердцем.
— Все ты продумал, царевич…
Князь замолчал, напряженно размышляя.
«Что ж — ты сам выбрал свою судьбу, Иван Федорович — живым я тебя не выпущу. Ты слишком много знаешь, и опасен втройне, чтобы сделать такую глупость!»
— Отец мне велел не встревать в твою распрю с отцом — и завет сей я соблюду полностью, ничем ни тебе, ни твоим делам вреда не причинив. Царь Петр Алексеевич ловит тебя в иноземных землях — так пусть людишки Петьки Толстого дальше там гоняются за твоими конфидентами, я им даже помогу немного, добавлю прыти. Но пока тебя шапкой Мономаха не увенчают, и нас всех от данной присяги царю, родителю твоему, не отрешат — открыто перейти на твою сторону не могу!
Ромодановский посмотрел на Алексея глазами, полными душевной муки, и негромко произнес:
— Аманатами дам тебе супругу свою Анастасию Федоровну, сестрицу царицы Прасковьи, и дочку Екатерину — она у меня единственная. Им при тебе сейчас отпишу, чтобы отъехали в усадьбу Абрама Федоровича — там погостят недолго. Абрам — ты мне бумагу и перо с чернилами дай, и сам отвези, поторопи, и их сопроводи, — кесарь взял перо, быстро написал несколько срок на листе, свернул листок. Лопухин тут же вышел из кабинета.
— Твои людишки, государь, как понимаю, у меня в приказе есть — искать их не стану, они тебе и сообщат, если что противное тебе замысливать буду или розыск объявлять. Взойдешь на царство — служить тебе буду, или в имение удалюсь, и духу о себе не подам.
Тут как ты сам решишь. Но сейчас встревать не буду — вы царской крови оба, так и решайте все промеж себя. Венчает тебя патриарх шапкой Мономаха — тебе служить стану — как царю!
— Хорошо, я это запомнил, Иван Федорович. Но и ты также запомни — если служить будешь преданно, то честь большую получишь, и от старой не отрешен будешь. Понимаю тебя — что же, не встревать в царскую распрю будет сложно, ибо когда она начнется, все свой выбор сделают!
— Это так, государь! Ты в своем праве!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ "ЦАРСКАЯ РАСПРЯ" февраль 1718 года Глава 1
— «Друг сердечный», ты мне поведай, как сие украшение покойной царевны Натальи у тебя оказалось?
Голос царя Петра Алексеевича был настолько спокоен и ласков, что Александр Данилович мигом почуял неладное. Он скосил глазом на Толстого, что стоял в стороне от токарного станка — лицо начальника Тайной Канцелярии имело такое постное выражение, что у «светлейшего» засвербело в кобчике, а так было всегда перед побоями.
— Обменял, как есть обменял, — Меншиков истово перекрестился. — Царевна сама мне предложила в подарок, а я что — не понимаю — покровительства искала. Отдарок сделал куда весомей, ведь царской невестке нельзя иначе — перстень с рубинами подарил величественный, каких мало, да кошелек дал, а там дублонов было почти на две сотни, как мне помнится. Я ведь, «мин херц», все понимаю…
— Ты сын конюха, из самой грязи в князи вылезший, покровительство сестре императрицы решил оказать, — по-кошачьи фыркнул царь. Глаза самодержца зло сверкнули, да так ярко, что Алексашку пробрало.
— А не много ли ты возомнил про себя, пирожник?! Подарок он сделал, — Петр впился глазами в лицо Меншикова, — перстень с рубинами каких мало?! Действительно маловато, ибо ни один ювелир такого дерьма делать не станет, постыдится — там ведь не камень крупный, а осколки граненые. Скаредный ты, «друг ситный», жлобством полон, аки жид на ярмарке. Вот твой перстенек, ему красная цена десяток червонцев, а за колье плачено осьмица тысяч ливров, или четыреста луидоров. А оные монеты куда весомей дублонов, дороже их стоят.
На стол лег перстенек, Алексашка почувствовал себя скверно — настоящую цену сего украшения он знал — но колье царевны настолько ему понравилось, что он решил всеми правдами и неправдами его «выцыганить». А так как Наталья была одинока при дворе, и с мужем начался разлад, то он пообещал ей, что поговорит с Алексеем.
Обманул, конечно — царевич его на дух не переносил и к советам не только не прислушался, наоборот поступил. Но зато своих целей «светлейший» добился — драгоценность почти задарма получил и супругов окончательно рассорил, подыграв тем Екатерине Алексеевне — а сущеглупая немка так и ничего не поняла в его «негоции».
— А я вот записи поденные своей покойной невестки почитал, не поленился — жаль, что с ней по-доброму поговорить не успел, — Петр усмехнулся, положив свою широкую ладонь на тетрадь, взор его стал настолько страшен, что «светлейший» машинально сделал шаг назад, страшась неминуемой бури. В уже разразившемся «высочайшем» шторме, если не погибнет его корабль, то будет сильно потрепан.
— И дал ты ей не две сотни дублонов, как мне тут сказывал, а сто шесть дукатов, что вчетверо меньше по весу золота. Да и монетки подобрал старые и потертые — царевна пишет, что ни одной новой и блестящей не было. Ты что же это державу нашу позоришь своим обманами?!
— Не виноват, государь, ей-ей не виноват. Обманул ювелир с перстнем, ах, какая паскуда! А деньги в кошельке и не видел — казначей мне его дал, а я не посмотрел, в делах закрутился, корабль ведь достраивали. Вернусь, я ему задам, шельмецу. В позор меня ввел!
Алексашка говорил насколько убедительно, что любой бы ему поверил, кроме царя, что знал его как облупленного. Петр Алексеевич усмехнулся и взял в руки тетрадь:
— А еще срамник бесстыже рассматривал перси, платьем мало прикрытые в корсаже. Но добро бы сами сиськи! Взор свой ты на орденской крест святой Екатерины, что бриллиантами усыпан, направляешь. Я ведь за тобой, поганцем, на трех последних ассамблеях смотрел — ты этот крест на кавалерственных дамах рассматриваешь каждый раз, как кот кусок сала. Понравился орден?! Так я тебя им и награжу, как собственными руками евнухом сделаю, и султану в гарем отдам!