Отказ не принимается (СИ)

Поначалу я паниковала. Действительно, приглядывать за чужим ребенком, да еще таким шилозадым, как Тиль, – это большой стресс, но с помощью Екатерины я втянулась, да и ежевечерние разговоры с мамой успокаивали.
А вот на четвертый день я чувствую, что заболеваю. На меня накатывает паника. Сейчас как перезаражаю всех. И Тиль, и Тимошку. Дети с такой готовностью всегда собирают самую лютую заразу… Воронцов меня убьет.
Кстати, Виктор так часто мне звонит, что у меня ощущение, что он где-то рядом.
Я стараюсь побыстрее отчитаться, как у Тиль дела, но Виктор всегда умудряется перевести разговор на меня. Я даже не понимаю как, но он умудряется из меня вытащить, какие цветы я люблю, какое время года мне нравится, что из еды я предпочитаю… Мягко, ненавязчиво, он выуживает информацию.
И все мои попытки свернуть диалог по причине того, что детям нужно внимание, разбиваются о диверсантскую деятельность Екатерины, которая тут же возникает: «Я пригляжу, говорите!».
– Ну чего ты раскисла? – подбадривает меня она. – Вчера вы копались в снегу почти весь день. Вот и переохладилась. Сегодня в сауну сходишь, попаришься, а потом чая с медом и лимоном выпьешь, и завтра все как рукой снимет! Какая зараза? Побойся бога! Ты посмотри на этих мартышек? Хватит их за лоб каждые пять минут щупать.
Я сдаюсь под напором более опытного человека, но вечерние гулянки отменяю на всякий случай. После сауны распустив волосы на просушку на радость Эстель, я перебираюсь с чашкой чая к ним в детскую.
Мы устраиваемся на ковре читать очередную сказку.
Как-то само получается, что тыканье в красочные картинки переходит в тыканье под ребра, и вот уже мы катаемся по полу и щекочим друг друга. Мелкие разбойники объединяются и побеждают. Оказывается, Тиль почти не боится щекотки, в отличие от меня. Я уже готова запросить пощады, только от смеха ничего не могу выговорить.
Спасая свои подмышки, перекатываюсь на бок, и в поле моего зрения попадают джинсы, обтягивающие крепкие мужские ноги.
Я замираю, осознав, какую картину наблюдает Воронцов уже неизвестно сколько. Я растрепанная, с волосами, устилающими ковер, в вытянутой футболке, сползшей с плеча и задравшейся на животе. Наверняка красная вся.
Тиль, тоже заметившая отца, с визгом бросается к нему, а я прячу лицо в волосах.
Ласковый и немного растерянный взгляд Виктора задевает в душе какую-то струну, но я отбрасываю эмоции. Эта картина под названием «Возвращение папы» не для меня.
– Я сейчас, – бормочу я, поднимаясь и сворачивая волосы в пучок.
Воронцов не говорит ничего, просто смотрит на меня непонятно, держа на руках Эстель, которая что-то ему упоенно рассказывает. Протискиваюсь мимо него в дверном проеме, и на секунду будто весь звук выключают, а меня бьет током в том месте, где я задеваю бедро Виктора.
Я откровенно сбегаю.
Никакие отточенные соблазняющие действия не могут так пробить мою броню, как этот домашний образ. Мне надо взять себя в руки. В спальне я судорожно меняю футболку на более закрытую рубашку и привожу волосы в порядок. Глянув в зеркало, понимаю, что, кажется, перестаралась. Фланелевая рубашка застегнута под горло, хотя в доме жара, а прическе может позавидовать любая старая дева из анекдотов.
Когда он появился? Виктор же должен был отсутствовать неделю? Прошло всего четыре дня… Я уже могу ехать домой? Уже поздно в ночь тягать Тимку… И я боюсь в ночи по трассе, столько несчастных случаев…
А наш… договор… Он в силе? Я точно помню, что подписывала бумагу со сроком в неделю…
Загоняя свои мысли куда угодно, лишь бы не вспоминать внимательные глаза, легкую щетину и щемящий момент, я спускаюсь по лестнице в холл, где слышен баритон Воронцова и звонкий щебет Тиль.
Смущаясь, иду на зов девочки:
– Смотри, что мне папа привез! – она показывает мне милейшего плюшевого зайца в джинсовом комбинезоне.
А с верхней площадки, поднявшись на кованые вензеля решеток и перевесившись через перила, подает голос Тимка:
– А мне тоже привезли подарок! Сейчас покажу… – и дергается, чтобы слезть, но его движение слишком резкое.
 
Прямо у меня на глазах, его ножка подворачивается. Тимошка теряет равновесие и, взмахнув ручками, летит вниз.
  
Глава 22
 
Крик застревает в горле, сердце обрывается, меня в миг окатывает ледяной пот.
Рвусь к Тимке, но стоящий ближе к лестнице Воронцов успевает первым.
Мелкий с оглушительным визгом падает на Виктора, который, покачнувшись, умудряется на разжать руки, когда пятнадцатикилограммовый камушек падает на него с трехметровой высоты.
Под шум крови в ушах я подлетаю к Воронцову, протягивая руки, чтобы забрать свое сокровище. Перепуганный Тимка ревет во всю мощь легких, но Виктор не отдает мне ребенка.
– Успокойся! – шипит он на подвывающую от ужаса меня, хотя у самого в лице не кровинки. – Или напугаешь слезами, или ругать будешь!
Он очень точно характеризует мое состояния. Я на грани между вцепиться в Тимошку и орать от страха.
Прижимая к себе заходящегося плачем ребенка, Воронцов идет на кухню, где на пороге с огромными от испуга глазами комкает полотенце Екатерина.
Меня трясет так, что я понимаю, брать Тимку на руки в таком состоянии – плохая идея.
Стою, замерев на месте и отходя от шока, пытаюсь глубокими вдохами угомонить бешено стучащее сердце. Сквозь отупение к мозгу прорывает тоненькое хныканье. Эстель тоже напугалась и теперь, размазывая слезы, жмется к моим ногам.
Дрожащими руками глажу растрепанные хвостики:
– Все хорошо. Не бойся. Тиль, все хорошо…
Кто бы меня саму успокоил. Ужасный момент, вспарывая ил прошлого, поднимается на поверхность воспоминаний, вставая перед глазами и парализуя, но плачь девочки заставляет меня собраться.
Взяв детскую ладошку ледяными пальцами, на подгибающихся ногах иду на кухню, где среди уютной атмосферы и запаха тимьяна, страхи чуть-чуть отступают. Не до конца, но они уже за плечом, а не застилают мне взор.
Всхлипывающий Тимошка усажен на стул, а Виктор сидит перед ним и строгим, но спокойным голосом отчитывает его.
– … маму напугал, Екатерину. Нельзя, значит, нельзя. Ты понимаешь?
Тим согласно шмыгает, а заметив меня, слетает с табуретки и бросается ко мне:
– Прости, мам, прости…
Еле успеваю опуститься на корточки, чтобы поймать его в объятья. Сердце сжимается. Целую горячие мокрые щечки, зареванные глаза.
– Не делай так больше, Тимош, – а саму еще потряхивает.
Тимка чувствует и опять начинает заводиться.
– Так, – веско прекращает новый виток истерики Воронцов. – Тимофей, ты мужик. Возьми себя в руки и помоги Екатерине сделать чай для мамы.
Стреляю на Виктора злым взглядом. Командует ребенком! Чужим! Да какой он мужик? Ему пяти еще нет, чуть не убился…
Воронцов встречает мой взгляд прищуренными глазами.
– Не делай из него девку.
– Это ты из своей дочери делай солдата! А сама разберусь!
Екатерина демонстративно достает пузатый заварочник и с громким стуком ставит его на стол, давая понять, что она против скандалов при детях.
Виктор выталкивает меня из кухни и даже закрывает за нами дверь, отрезая назревающую ссору.
– Варвара, ты сейчас ему привьешь кучу страхов и чувство вины. Все обошлось. Он запомнил, что надо быть осторожнее. Напугался сильно. И ты его пожалела. Все. Возьми себя в руки. Момент был и прошел.
Он меня резонит, и я где-то даже понимаю, что Воронцов прав, но это не мешает мне злиться:
– Ты такой умный, потому что это не твоя дочь чуть не погибла!
– Тиль в прошлом году прыгала с гаража в коньках. Я знаю, о чем говорю. Не надо делать из меня чудовище! Я тоже испугался, но меня тебе не жалко, не так ли?
Он напряженно поводит плечами. И мне становится стыдно, Виктор ведь Тимку спас, а я…
– Прости, – обхватываю себя руками. – Спасибо тебе. Я очень благодарна.
– Это стресс выходит, Варь, – очень мягко отвечает он, не став упираться и играть в оскорбленное достоинство. – Чаю попьем. Я привез конфеты, которые ты любишь. А потом пойдешь спать. Детей я сам уложу.