Поднятые до абсолюта (СИ)
Перед выходом (а хозяин намекал, что после полудня наступит новый день, за который надо будет заплатить) Зимич предложил хозяину свои сапоги и полушубок — по сходной цене, — но тот был согласен только на обмен: сапоги на сапоги, полушубок на полушубок. Это бобровый полушубок, который весит считанные лоты? Обшитый темно-синим бархатом? На собачью шубу, тяжеленную и засаленную, с протертым пегим мехом внутри? Зимич не любил вымогателей, плюнул хозяину под ноги и пошел своей дорогой.
Через полчаса он уже жалел об этом, но продолжал сжимать зубы и идти вперед. Только получалось у него слишком медленно: за ночь он толком не отдохнул и не согрелся, сбитые ноги распухли и едва влезли в сапоги.
Охотники нагнали его в двух лигах от постоялого двора, на повороте дороги. Их было много: с десяток мужчин, а с ними женщины и детишки. Три лошади, запряженные в телеги, везли малышей и немногочисленный охотничий скарб. Зимич посторонился, пропуская их вперед, но двое молодых парней отделились от своих и подошли к нему поближе.
— Здорово, студент. — Тот, что постарше, смерил Зимич взглядом.
— И тебе не болеть, — угрюмо ответил Зимич. Охотники не производили впечатления голодных и изможденных, были хорошо и тепло одеты: наверняка давно вернулись в Лес, а теперь встречали из города своих родичей.
— Не забыл, как летом помоями нас поливал?
Глупо было бы оправдываться.
— Го́йко, Жарко́! — окликнул их старший из охотников. — Мы ждать не будем.
— Сейчас. Разберемся со студентом, — скроив презрительную мину, ответил один из парней и начал расстегивать полушубок. Зимич не надеялся на честный поединок, но второй противник стоял неподвижно.
— Эй, петухи! — крикнула с телеги женщина. — Нашли время!
Поединок так поединок. Зимич негнущимися от холода пальцами потянулся к поясу: полушубок его, конечно, был легким и удобным, но без него драться сподручней. Он не чувствовал никакой несправедливости в происходящем: когда летом студенты задирали охотников, те тоже были не в самом лучшем положении.
Оба полушубка полетели на снег, охотник молча указал пальцем на нож у пояса и вопросительно глянул на Зимича. Зимич покачал головой: он не любил смертельных поединков. Противник пожал плечами и кинул нож на дорогу. Зимич последовал его примеру и перешагнул с ноги на ногу.
— Жарко! — сзади к парню подошел взрослый охотник и положил руку ему на плечо. — Одевайся. В другой раз со студентом разберешься.
— Это еще почему? — окрысился тот.
— Ты что, не видишь? Он на ногах еле стоит.
— А я? Когда я летом на ногах еле стоял?
— Тебя и летом никто не неволил с ними связываться. Одевайся, — охотник хлопнул парня по плечу так, что тот пошатнулся.
В отличие от городских, охотники всегда слушались старших. Жарко недовольно поморщился, но полушубок с дороги подобрал и прошипел сквозь зубы:
— Мы с тобой еще встретимся… Студент…
Лучше бы они подрались, потому что Зимич чувствовал себя оплеванным: ему вовсе не хотелось презрительной жалости охотников. Он смотрел вслед удалявшимся телегам и застегивал полушубок — на душе было гадко.
До постоялого двора оставалось не меньше лиги, когда стало темнеть. И если поблизости от Хстова дорога шла мимо обширных полей, то теперь ее с обеих сторон окружал лес. Зимич уже едва ступал на ноги, и желание быть мужчиной, который может преодолеть любые трудности, померкло. Он хотел есть и спать. И предложение хозяина постоялого двора уже не казалось ему столь разорительным: надо было поменять хотя бы сапоги.
А за поворотом дороги, в сумерках, его встретили трое разбойников, которые сделали ему еще менее выгодное предложение: обменять жизнь на кошелек. А также на сапоги, шапку и полушубок. Такого поворота Зимич никак не ждал, но, конечно, делиться так просто не собирался.
Однако чего стоит один нож против трех? Разбойники не стали его убивать, спасибо и на этом, но накостыляли, конечно, здорово: Зимич долго не мог пошевелиться после того, как пришел в себя.
Сапоги ему оставили: пожалели бросить на морозе босиком? А вместо полушубка кинули какую-то дерюжку — похоже, старый распоротый мешок.
После этого любой на месте Зимича повернул бы обратно в Хстов, но столь позорное возвращение тогда казалось ему страшнее смерти от голода и холода, и он, накинув на плечи колючую мешковину, двинулся вперед. Ему повезло: до постоялого двора его подвез мужик на санях с целым ворохом сена, иначе бы Зимич туда не дошел.
Это был большой и шумный постоялый двор, с почтовой станцией, где можно было поменять лошадей, с хорошими комнатами для тех, у кого водились деньги, и теплым трактиром с комнатами подешевле. Во дворе горели костры — там ночевали те, у кого совсем не было денег.
Хозяин трактира вначале не хотел пустить Зимича — вид его не внушал доверия, — но потом согласился взять за ужин и ночлег кожаный пояс, расшитый речным жемчугом. Собственно, это была единственная ценная вещь, которую разбойники не забрали себе. Наверное, проглядели. Хозяин даже милостиво усадил Зимича поближе к очагу и дал веревку, чтобы подпоясать рубаху.
В трактире сидели охотники: и те, которых Зимич встретил по дороге, и не только, — видно, из другой деревни. Его появление не осталось незамеченным, и два молодых парня — Гойко и Жарко — подозрительно посматривали в его сторону. Но не узнали: с дерюжкой на плечах, с разбитым лицом, в окровавленной рубахе Зимич очень мало походил на студента.
От еды и тепла закружилась голова, заныли синяки и ссадины, и меньше всего Зимич хотел связываться с охотниками — разбойников ему вполне хватило. Однако Жарко прошел мимо дважды, как будто ненарочно задевая скамейку, на которой Зимич сидел. Случись такое в городе, в кабаке, в присутствии товарищей, Зимич счел бы это поводом для драки. По меньшей мере молчать он бы не стал. Жарко остался недоволен, и, проходя мимо Зимича в третий раз, не только споткнулся о скамейку, но и проворчал:
— Расселся тут, прохода нет…
Зимич, закипая, промолчал и на этот раз, коротко глянул на охотника и отвернулся, уставившись в кружку с пивом. И на обратном пути тот уже от души пнул скамейку ногой, так что пиво пролилось в тарелку с мясом. Спустить такое было бы полной потерей всякого чувства собственного достоинства, и Зимич поднялся, отшвыривая дерюжку в сторону.
Только-только утихшая боль в сбитых ногах двумя острыми иглами прошила тело от пяток до макушки, добавляя злости, и он с разворота надел глиняную кружку на голову задире-охотнику. Кружка разлетелась вдребезги; к пиву, стекавшему по растерянному лицу Жарко, тут же примешались струйки крови. Тот не ожидал такого начала поединка и отступил на шаг, выговаривая:
— Ба, студент…
Дрались остервенело и без правил, пока трактирщик не потребовал их разнять. Лесные люди постарше скрутили обоих и выбросили на мороз, предложив охладиться, но молодые охотники высыпали из трактира поглазеть на продолжение — во дворе было светло от костров, да и места побольше.
Не было ничего удивительного в том, что продержался Зимич недолго: не смог подняться после хорошего удара в подбородок. Охотники оттрубили победу, поздравили Жарко и с гомоном отправились обратно в трактир, а Зимич так и не мог оторвать голову от утоптанного снега: тело не слушалось. Прошло несколько минут, но легче не стало, и Зимич оставил попытки подняться — слишком они были мучительными. Да и возвращение в трактир показалось ему чересчур бесславным: оставалось только добраться до ближайшего костра — авось не прогонят… Он не ощущал холода и не хотел думать о том, что вскоре попросту замерзнет.
О нем вспомнили — правда, не сразу. Двое охотников вышли во двор, подхватили Зимича под мышки и втащили в тепло. Над ним столпились лесные люди, кто-то опустил лампу к его лицу и сказал:
— Не, живой.
— А ну-ка посвети еще! — раздался сверху молодой и смутно знакомый голос.
— Чего светить-то, Митко? Оттащим на постель, глядишь, до завтра отлежится.