Панцирь (СИ)

Давай, тварь.
Мусорщик скинул дымящийся пистолет в снег. Приготовил к бою дубину с модулем-ударником. Набалдашник ее оканчивался четырьмя серебристыми нитями.
Маскхалат громилы раскрылся: под ним тяжелая кольчуга. Он выставил вперед левую руку с защитой-наручем и латной перчаткой; выглядывал из-за нее. Правая с дубиной была наготове, внизу и чуть отведена. Так он и подходил.
Проверяя меня, мусорщик сделал пару горизонтальных взмахов — легко увернулся. Нити угрожающе прострекотали возле шеи и груди.
Пробил двойку, но кулаки скользнули по металлу латной рукавицы и наруча. Здоровяк еще и тело доворачивал, двигался чуть боком.
Я изменил подход — саданул ногой в колено. Мусорщик крякнул и попытался ответить, но дубинка ушла мимо. Затем использовал ноги еще несколько раз. Удары чаще всего прилетали по внешней стороне бедра — это его злило. Плюнув на защиту, он напал: ударил снизу и быстро. Я такого не ожидал. Разум все отметил, но тело из-за ограниченности ресурсной базы не поспело. Отпрянул, нить задела предплечье левой руки. Плоть ужалило, и кисть повисла, неспособная двинуться.
Гуль.
Решив блефовать, рванулся в сторону меча. Он поверил. Дернулся следом, не рассчитал повреждения, и подбитая нога не выдержала — рухнул. За секунду оказался возле него. Боец отмахнулся дубиной, но удар ногой по голове прилетел быстрее. Я трижды впечатал пятку ему в затылок и височную часть.
Вот и всё.
Был доволен собой, хотя бой прошел достаточно неуклюже.
Через двадцать одну секунду вернулась чувствительность кисти.
— Замечательно, — прошептал я.
— Ба, бестолочь, да мы сегодня без ран.
— Как ты и говорила, Желчь, они мусор.
— Так это же “мусорщики”, Танцор. Чего ты вообще ожидал? — в ее голосе смех.
— Не знаю, но мне это было необходимо.
— Чувствуешь себя лучше?
— Чувствую себя дхалом.
Она радостно засмеялась.
Я невольно улыбнулся.
Подобрал меч, посек глотки громилы и “щитовика” и пошел в сторону подстреленного.
Раненный корчился, стремился отползти. Я дошел до него. Глянул — там пацан. Лет пятнадцати.
Глупец.
Из рта потоком струилась кровь. Маску уже и сам сорвал — наверное, задыхался.
— Marer ba, kita, kita. Marer sog, — прошипел он в слезах. — sog. Marer.
— Marer, мелкий. Полный marer, — я порезал ему шею лезвием. — Рано ты влез во взрослый мир. Не испачкай Бездну своим дерьмом, болезный.
Оставался только пленник.
Пригляделся: по фигуре определенно женщина. Сидела на снегу возле саней. Была привязана. Глядела с удивлением, без страха, не совершая при этом лишних движений. Нос и рот закрывала чёрная маска.
Желчь поинтересовалась:
— Бабе тоже мечом по горлу?
— Не говори глупостей.
— Ну а вдруг у тебя настроение такое замечательное, что ты решил вообще всех встречных “радовать”. А что? Все веселее, чем просто куда-то бесконечно шлепать по этой серо-мировой блевотине.
Подошел ближе.
Молодая.
Видно, что ее били, но деталей повреждений за маской не разглядеть. Под маскхалатом не было одежды. Мерзла — ее потрясывало. На голых руках серые пятна. Наверное, какое-то время провела без фильтров маски. Черные и грязные волосы длиной по плечи. Та часть лица, которую я видел, отмечала печать удивления.
Спросил:
— Язык знаешь?
— Да. Есть.
— Не в идеале?
Пожала плечами:
— Не учат.
— Эти?
— Мусорщики. Да сожрет их яйца Бездна. Завершили моих промысловиков.
— Твоих, — кивнул. — Друзей?
— Хозяев.
— Рабство? — поморщился.
— Рабство.
— Вонючий зверек, — радостно прокаркала Желчь. — Добей и не мучайся. Не создавай передвижных зверинцев.
— Желчь, я сам разберусь что мне НЕ создавать.
Она лишь засмеялась.
Способность людей превращать сородичей в рабов, воровать их волю, всегда вызывала во мне эхо отвращения — это помнил четко.
Смотря на ее фигуру, я думал о порочности и несовершенстве организованных людьми общественных систем.
Перерезал веревки на руках. Она поднялась, потерев запястья:
 
— Благодарность, — в голосе недоумение.
— Ты свободна.
— Так не думаю, — взгляд строгий. — Переходное право.
— Что?
Желчь опять зашлась в приступе смеха. Поди все считала заранее.
— Они завершили моих хозяев — стали хозяевами, владение. Ты завершить их. Цепочку провести сможешь или необходимость помощь?
Чуть приподняла брови.
Нахмурился:
— Мне это не нравится.
— А есть варианты?
Огляделся. Она здесь умрет, даже если я отдаем ей половину бандитского скарба. Если пойдет со мной, скорей всего ее тоже ждет смерть.
Эмоций нет, моды бездействовали. Все что ощущал — легкую дрожь раздражения за лабиринтами мыслительных маршрутов.
— Нет. Я не возьму тебя.
— Ты, когда мимо хтон бесхозного проходить — брать?
— Брать.
— Пригодиться?
— Пригодиться.
— И я пригожусь.
Весомый аргумент.
— Мои тропы опасны — ты умрешь на них.
Пожала плечами:
— Я смерть сейчас тут. Так что бери хтон. Ответственность. Выгода. Тело. Если рабство нет, ты ответственен за прирученных. Если спасаешь, то спасай до конца, а не делать вид. Нас таких звали kahatan — трепачи. Не существуй kahatan, существуй дхал. Дело и слово.
Желчь пробурчала:
— Выбей ей зубы, Танцор, она меня бесит. Для раба говорливость — дефект.
Моды скрипели.
Я спросил:
— Прошлые хозяева не наказывали тебя за подобные речи?
— Прошлый, Соррен любил такое, — ответила, покачав головой. — Нравиться рваться беседы, спор под вино, после ночь, постель. Старик был хороший голова: нажива, змей, доброта — свой, ярость — чужой.
— И ты была “свой”?
— Все так.
— Ваши отбиться не смогли?
— Не смогли. Засада. Но одного из этих грязных, — кивнула на труп. — Закончили. Но их было больше. Разделились. Не все хотели дхала. Риск. Пустой. Спор. Шли у кого личное.
— А если по порядку?
— Меня взяли. Идти. Барабанщик. Торговля. Продать товар. Меня не купил. Купил вещи. Продал знание о пустом дхале. У них деньги. Разделили деньги. Разделились. Отряд. Тебе хорошо.
— Пустой дхал?
— Малый ранг, слабое имущество, разбит и слаб. Он такое имел.
— А говорил, что не грубит.
— Он всего лишь слабенький человек, Танцор, не суди его строго, — заступилась за Курта Желчь.
— Они, — вновь кивнула на ближайший труп. — Грязные, болтать о счете с дхалами. Брат, отец старшего закончились при одной такой встрече. Сказали — идем бить. Глупые. Дхалов не видеть.
— А ты “видеть”?
— Видеть.
— Где?
— Рынки. Бордели. Промысловики. Ходить. Оптимизма не вызывать. Хмуриться.
— Что ты имеешь в виду?
Пожала плечами:
— Слабость, грусть и злоба, припечатанная к рубцам, — она хлопнула по плечу, подразумевая иерархические ранги. — Ходят. Дикость и опасность. Неприятные. Ты хищник, герой или лиходей?
— Что?
— Каков ты?
— Тебе зачем?
Изумление искривило верхнюю часть ее лица:
— Адаптироваться.
— Для рабыни у тебя странный характер.
— Недавно раб. Били мало. Товар портить — не уважать отца, — пожала плечами. — Просто везло.
— Я займусь этими, — указал на ближайшее тело.
— Мне делать что?
— Заряжать огнестрелы умеешь?
— А батар умеет спариваться?
— Что?
— Что? — ее глаза широко раскрылись. — Батар умеет. И я умею.
— Перезаряди мушкет тощего, а мой там, — указал. — Тоже заряди. И пистолет того, плечистого, с раздробленной башкой.
Кивнула.
Желчь прошипела из наруча:
— Питомцы — излишество. Справедливость не одобряет.
Ответил ей:
— Это ты на ходу выдумываешь.
Рабыня сказала:
— Животные — хорошо.