Маска Ктулху

И все же, несмотря на мои иконоборческие настроения, во мне самом стал пробиваться росток веры, преуменьшить которую я не мог. Возможно — из-за странных намеков в его заметках: фактически то были полуутверждения, относившиеся лишь к его собственному знанию и потому до конца не понятные, ибо он ссылался на что-то слишком хорошо ему известное, чтобы записывать, — намеки на неосвященные бракосочетания Обадии Марша и «трех других» — мог ли среди них быть кто-нибудь из Филлипсов? — и на последующее обнаружение фотографий женщин семейства Маршей, в частности вдовы Обадии, странно плосколицей женщины с очень темной кожей и широким тонкогубым ртом, и молодых Маршей, которые все до единого походили на свою мать, — вместе со случайными ссылками на их странную припрыгивающую походку, столь характерную для «тех, кто произошел от вернувшихся с затонувшего “Кори”», как об этом писал дядя Сильван. Что он хотел этим сказать, было безошибочно ясно: Обадия Марш на Понапе женился не на полинезийке, хоть женщина и жила там, а на существе, принадлежавшем к морской расе, которая была человекообразна лишь наполовину, и его дети и дети его детей несли на себе отметину этого брака, который, в свою очередь, привел к разорению Инсмута в 1928 году и к уничтожению столь многих членов старых инсмутских семейств. Хотя мой дядя записывал все это весьма обыденным тоном, за его словами громоздился старый ужас, а эхо бедствия доносилось из каждой фразы и каждого абзаца его заметок.
Ибо те, о ком он писал, породнены были с Глубинным Народом — как и Глубинные, они были земноводными существами. Насколько далеко в веках простиралось то проклятье, чью печать они на себе несли, дядя не рассуждал, как нигде не было ни слова, определившего бы его собственные с ними отношения. Капитан Обадия Марш и, видимо, Сайрус Филлипс с двумя остальными членами экипажа «Кори», оставшимися на Понапе, определенно не разделяли со своими женами и детьми тех причудливых черт, но никто не мог сказать, пошла ли порча дальше их детей. Что Ада Марш имела в виду, когда сказала, что я — «один из нас»? Или она подразумевала какую-то еще более темную тайну? Я догадывался, что страх моего деда перед морем появился благодаря его знанию о деяниях предков: дед, по крайней мере, успешно противостоял темному наследию.
Записи же дяди Сильвана были, с одной стороны, слишком разрозненны, чтобы я мог составить по ним какое бы то ни было полное представление, а с другой стороны — слишком безыскусны, чтобы немедленно возбудить во мне веру. С самого начала меня больше всего тревожили повторяющиеся намеки на то, что его дом — то есть этот дом — был «гаванью», «пристанищем», «точкой контакта», «отверстием, открытым тому, что лежит внизу»; а также размышления о «дыхании» дома и скального утеса, что так часто встречались на первых страницах дневника, а потом совершенно из его заметок исчезли. То, что он записывал, ставило меня в тупик и бросало мне вызов, вселяло страх и изумление, наполняло священным трепетом и одновременно сердитым неверием и диким, непреодолимым желанием верить и знать.
Ответы на свои вопросы я искал везде, но эти поиски обескураживали меня все сильнее. Люди в Инсмуте были очень неразговорчивы: некоторые прямо-таки шарахались от меня, переходили при моем приближении на другую сторону улицы, а в итальянском квартале даже открыто крестились, как бы оберегая себя от сглаза. Никто ничего не сообщал мне, и даже в публичной библиотеке не удалось найти ни книг, ни записей, проливавших хоть какой-то свет, ибо все они, как мне объяснил библиотекарь, были конфискованы и уничтожены правительственными агентами после пожара и взрывов 1928 года. Искал я и в других местах — и узнавал еще более темные тайны Аркхема и Данвича; и в гигантской библиотеке Мискатоникского университета мне в конце концов посчастливилось найти средоточие всей мудрости чернокнижия — полулегендарный «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда, который мне было позволено прочесть лишь под неусыпным взором помощника библиотекаря.
 
Именно тогда, через две недели после того, как я обнаружил дядины бумаги, я нашел и его кольцо. Оно лежало там, где труднее всего было заподозрить, и все же именно там оно и должно было находиться — в небольшом пакете дядиных личных вещей, возвращенных в дом гробовщиком. Пакет лежал невскрытым в ящике дядиного комода. Кольцо было отлито из серебра, массивное, с оправленным камнем молочного цвета, похожим на жемчужину. Но то был не жемчуг, и на нем была выгравирована Печать Р’льеха.
Я внимательно рассмотрел его: ничего необычайного в нем не было, если не считать размеров, — на вид, то есть; однако стоило мне его надеть, как это повлекло за собой совершенно невообразимые результаты. Едва кольцо оказалось у меня на пальце, мне словно бы открылись новые измерения — или же старые горизонты отодвинулись в бесконечность. Все чувства мои обострились. Первым делом, надев кольцо, я заметил дыхание дома и скалы. Теперь оно совпадало с движением моря: словно дом вместе с утесом поднимался и опускался приливом и отливом, и мне чудилось, будто я слышу шелест наступающих и отступающих волн под самым домом.
В то же время я начал осознавать собственное психическое пробуждение — и оно было для меня гораздо важнее. Едва завладев кольцом, я стал ощущать давление невидимых сил, могущественных превыше всякого человеческого представления, точно этот дом и впрямь был точкой фокуса влияний, не поддающихся моему пониманию. Короче говоря, я представлял себя магнитом, притягивающим к себе отовсюду стихии; они обрушивались на меня с таким неистовством, что я казался себе островом в океане посреди бушующего урагана, — буря рвала меня на части, пока я, едва ли не с облегчением, не расслышал в ее реве очень реальный и кошмарный звериный голос, что воспарял в отвратительном вое… не сверху, не рядом со мной, а откуда-то снизу!
Я сорвал кольцо с пальца, и все мгновенно стихло. И дом, и скала вернулись к своему спокойному одиночеству; ветры и воды, бушевавшие вокруг, успокоились где-то вдалеке; голос, что я слышал, отступил и умолк. Сверхчувственное восприятие, которое я испытал, закончилось, и вновь все, казалось, ожидало моего следующего шага. Значит, кольцо покойного дядюшки было талисманом, колдовским кольцом — оно служило ключом к его знанию и дверью в иные царства бытия.
С помощью этого кольца я отыскан дядин путь к морю. Я уже говорил, что долго пытался найти тропу, по которой он спускался на пляж, но поблизости от дома не было ни одной хорошо протоптанной тропы, и невозможно было заключить, каким путем ходили постоянно. По каменистому откосу вились какие-то дорожки; в некоторых местах там даже были выбиты ступеньки, чтобы человек из дома на мысу мог спускаться прямо в воду. Но их все проделали в скале очень давно, и к тому же нигде внизу не было такого места, куда можно удобно причалить. Глубина у берега была очень большой: я несколько раз плавал там и всегда — с неясным возбуждением, настолько велико было мое удовольствие от моря; но там в воду отвесно спускались камни, а удобные пляжи расстилались чуть дальше к северу и югу за небольшими бухточками, и до них было далековато, если вы не тренированный пловец. К своему немалому удивлению, я обнаружил, что сам плаваю очень хорошо.
Я собирался спросить Аду Марш о кольце. Ведь это она рассказала мне о его существовании — но Ада не приходила в дом после того дня, когда я не подпустил ее к дядиным бумагам. Правда, я время от времени замечал, как она бродит вокруг, или видел ее автомобиль на обочине дороги к западу от дома и догадывался, что она где-то рядом. Однажды я поехал к ней в Инсмут, но ее не оказалось дома, а расспросы навлекли на меня лишь неприкрытую враждебность одних соседей и хитрые, двусмысленные взгляды других; в то время я еще не мог их правильно истолковать. Ее соседи были неопрятны и неуклюжи — полуизгои, жившие в своих прибрежных тупичках и переулках.
Поэтому проход к морю я обнаружил без помощи Ады.
Однажды я надел кольцо и, влекомый морем, решил спуститься по скале к воде, но обнаружил, что не могу сдвинуться с одного места посреди большой комнаты — настолько велико было притяжение кольца к нему. Я бросил все попытки двигаться дальше, признав в этом проявление некой психической силы, и просто стоял, ожидая, куда она меня поведет. Поэтому, когда меня потянуло к особенно отталкивающей резной деревянной скульптуре — какой-то первобытной фигуре, изображающей некий отвратительный земноводный гибрид, укрепленной на пьедестале у стены кабинета, — я поддался этому порыву, подошел и ухватился за нее. Я ее толкал, тянул, пытался повернуть туда и сюда. Она подалась влево.