Маска Ктулху

— Дэйв? Это Элдон. Я хочу, чтобы ты приехал на несколько дней.
— Боюсь, ничего не выйдет, я сейчас очень занят, — отвечал я. — Но могу попробовать сбежать на следующей неделе.
— Нет-нет, Дэйв, сейчас… Совы ухают.
Вот и все. Больше ничего. Я вернулся к оживленной дискуссии с коллегами и даже начал было поддерживать разговор, когда слова брата отозвались эхом у меня в голове, перебросив необходимый мостик через прошедшие годы. Я немедленно извинился и ушел к себе в комнаты готовиться к отъезду в Сэндвин-хаус. Давно, почти три десятилетия назад, в беззаботные дни детских игр мы с Элдоном заключили некое соглашение: если один из нас когда-нибудь произнесет некую кодовую фразу, это будет означать крик о помощи. В этом мы поклялись друг другу. Фраза была — «совы ухают»! И теперь мой двоюродный брат Элдон ее произнес.
За какой-то час я договорился, что меня заменят в библиотеке Мискатоника, и двинулся к Сэндвин-хаусу. Автомобиль я гнал намного быстрее, чем дозволял закон. Честно говоря, мне было и весело, и страшно одновременно: наша детская клятва — это серьезно, однако, в конце концов, это же было в детстве. Элдон счел нужным произнести кодовую фразу сейчас — похоже, в его жизни какой-то серьезный непорядок. Теперь уже я думал, что это скорее и впрямь последний крик о помощи в каком-то страшном бедствии, нежели мимолетное возвращение к фантазиям детства.
Зябкая, с легким морозцем ночь застала меня в пути. Землю покрывал снежок, но шоссе было чистым. Последние несколько миль дорога шла по берегу океана, поэтому вид был просто исключителен: море пересекала широкая желтая дорожка лунного света, вода подернулась рябью и грудь океана искрилась и сверкала будто бы собственным внутренним светом. Деревья, дома, склоны холмов изредка нарушали восточную линию горизонта, но нисколько не портили красоты моря. И вот на фоне неба возник силуэт крупного неуклюжего строения — особняка Сэндвин-хаус.
В доме было темно, лишь тонкая полоска света пробивалась откуда-то сзади. Элдон жил здесь со своим отцом и старым слугой: раз или два в неделю приходила убирать женщина из деревни. Я подогнал автомобиль к той стороне, где был старый хлев, служивший гаражом, поставил машину, взял сумку и направился к дому.
Элдон слышал, как я подъехал. Я столкнулся с ним в темноте сразу за дверью — его лицо было слегка тронуто лунным светом, а ночная сорочка тесно облегала худое тело.
— Я знал, что на тебя можно рассчитывать, Дэйв, — сказал он, беря у меня сумку.
— Что случилось, Элдон?
— Ох, не говори ничего, — нервно произнес он, как будто кто-то мог нас услышать. — Подожди. Дай время, и я тебе все расскажу. И тише, пожалуйста, — давай пока не будем тревожить отца.
Он повел меня в глубь дома, с крайней осторожностью ступая по широкому вестибюлю к лестнице, за которой были его комнаты. Я не мог не заметить неестественного безмолвия, царившего вокруг: тишина нарушалась лишь шумом моря за домом. Меня с самого начала поразила общая жуть, царившая в доме, но я отмахнулся от этого ощущения.
Уже в его комнате при свете я увидел, что брат серьезно чем-то расстроен, несмотря на напускную радость от моего приезда, который явно был для него не завершением, но лишь очередным звеном в цепи неких событий. Элдон осунулся, глаза ввалились, а вокруг залегли красные круги, как будто он несколько ночей совсем не спал. Руки его беспрерывно двигались с той крайней степенью нервозности, что свойственна невротикам.
— Ну, теперь садись. Будь как дома. Ты поужинал?
— Поужинал, — заверил я его и стал ждать, когда же он решится снять с души бремя.
Он прошелся взад-вперед по комнате, опасливо открыл дверь, выглянул в коридор — и лишь после этого подошел и сел рядом.
— Ну, тут все дело в отце, — начал он без всяких предисловий. — Ты же знаешь, мы всегда умудрялись жить без какого-то видимого источника дохода — и все же денег всегда хватало. В роду Сэндвинов так было заведено несколько поколений, и я никогда не забивал себе этим голову. Осенью, однако, денег у нас почти не осталось. Отец сказал, что ему надо отправиться в поездку, и уехал. Он путешествует редко, но я вспомнил, что когда он ездил куда-то в последний раз, лет десять назад, наше положение тоже было весьма суровым. А когда вернулся, денег опять стало много. Я никогда меж тем не видел, как отец уезжает из дома и как возвращается: просто однажды наступает день, когда его нет, и точно так же он появляется. Так было и в этот раз, и, когда он вернулся, денег у нас снова оказалось в достатке. — Элдон озадаченно покачал головой. — Признаюсь, некоторое время я очень внимательно просматривал «Транскрипт» — искал известий о каких-нибудь ограблениях. Но их не было.
 
— Может, у него какие-то коммерческие дела, — пробормотал я.
Он опять покачал головой:
— Но даже не это сейчас меня беспокоит. Я мог вообще про это не вспоминать, если бы не казалось, что эта поездка как-то связана с его нынешним состоянием.
— Он что — болен?
— Н-ну… и да, и нет. Он не в себе.
— Как это — «не в себе»?
— На себя не похож. Понимаешь, мне трудно объяснить, и я, само собой, очень расстроен. Впервые я понял это, когда узнал о его возвращении. Замешкавшись у его двери, я услышал, как он разговаривает сам с собой — тихо и гортанно. «Я их надул», — повторил он несколько раз. Он, конечно, еще что-то говорил, но я тогда не стал слушать. Я постучал, а он резко крикнул, чтобы я шел к себе и не смел выходить до следующего утра. Вот с того дня он и ведет себя все более странно, а в последнее время мне стало казаться, что он вполне определенно чего-то или кого-то боится — не знаю… К тому же началось что-то необычное…
— Что?
— Ну, для начала — влажные дверные ручки.
— Влажные дверные ручки! — воскликнул я.
Он мрачно кивнул.
— Когда отец впервые увидел их, он вызвал нас со стариком Эмброузом на ковер и стал допрашивать, кто из нас ходил по дому с мокрыми руками. Мы, само собой, руки всегда вытирали. Он выгнал нас из кабинета, и этим все кончилось. Но время от времени одна-две ручки оказывались влажными, и отца это пугало — его терзали какие-то дурные предчувствия, на сей счет у меня нет сомнений.
— Что же было дальше?
— Потом, конечно, — шаги и музыка. Они, похоже, доносятся из воздуха или из земли — честно говоря, не знаю, откуда точно. Но я никак не могу этого понять, и отец откровенно боится — да так, что все реже выходит из своей комнаты. Иногда сидит там по нескольку дней кряду, а когда появляется, у него такой вид, будто сейчас на него бросится какой-то враг: он вздрагивает от каждой тени и малейшего движения, а на нас с Эмброузом и на приходящую горничную не обращает никакого внимания. Хотя ей он ни разу не позволил к себе войти и в своих комнатах предпочитает убираться сам.
Рассказ брата встревожил меня не столько из-за странного поведения дядюшки, сколько из-за состояния его самого: к концу рассказа Элдон расстроился почти болезненно, и я не мог отнестись к этому ни легкомысленно, как мне того хотелось поначалу, ни серьезно, как, по его мнению, события того заслуживали. Поэтому я занял позицию благожелательного, но беспристрастного наблюдателя.
— Полагаю, дядя Аза еще не спит, — сказал я. — Он удивится, обнаружив меня здесь, а ты сам не захочешь, чтобы он узнал, что ты меня вызвал. Поэтому, думаю, нам лучше всего сейчас подняться к нему.
Мой дядюшка Аза был во всех отношениях противоположен своему сыну: Элдон выглядел скорее длинным и тощим, дядя же — приземистым и тяжелым, не столько толстым, сколько мускулистым, с короткой мощной шеей и странно отталкивающим лицом. Лоб у него вообще едва ли имелся: жесткие черные волосы начинали расти в каком-то дюйме от кустистых бровей; челюсть была окантована бородкой от одного уха до другого, хоть усов он не носил. Нос у него был маленький, едва заметный; глаза же, напротив, — ненормально велики, что вызывало невольное содрогание у всякого, кто видел их впервые. Их неестественные размеры подчеркивались очками с толстыми линзами, которые дядя носил постоянно, ибо с годами его зрение слабело все больше, и где-то раз в полгода ему приходилось посещать окулиста. Наконец, рот дядюшки был на редкость большим, но не аляповато-толстогубым, как можно было бы предположить при общей его комплекции, нет — губы как раз были очень тонки; больше всего поражала ширина рта — не менее пяти дюймов, — так что при короткой и толстой шее, к тому же скрытой полоской бороды, казалось, что голову от туловища отделяет только линия рта. Словом, у дяди была внешность какого-то диковинного земноводного, и в детстве мы звали его Лягушкой, поскольку он весьма походил на тех созданий, которых мы с Элдоном ловили в лугах и на болоте через дорогу от Сэндвин-хауса.