ПЛАСТУНЫ

               Полог рванула чья-то сильная рука, и трое молодцов влетели в башню, размахивая саблями. Готовые к нападению казаки, расправились с ними мгновенно. Тяжелые тела, пораженные ударами кинжалов, рухнули на пол. Со звоном полетели выбитые из рук сабли…
               Приподняв тело одного из нападавших, и прикрывшись им, как щитом, Драгомил надел ему на голову свою казачью шапку и выставил его в проход.  Тут же в застывшем воздухе тонко просвистела стрела, насквозь пробив мертвое тело. Сотник толкнул его вниз, и тело загрохотало по ступенькам. На некоторое время воцарилась тишина, которую разорвал вдруг женский вой.
               Драгомил бросился к проему башни и выглянул наружу. Несколько казаков, потревоженных женским криком, медленно стягивались к сакле, прижимаясь к стенам и держа наготове ружья. Узнав первого из них, сотник приглушенным голосом позвал его:
               - Эй, Драган, - казак поднял голову и остановился, увидев сотника в башне, - Брось мне веревку!
               Драган отвязал от пояса аркан и, раскрутив, метнул сотнику. Поймав аркан, Драгомил накинул его петлю на зубец башни и скользнул по аркану вниз. Вслед за ним спустился Уляб.
                - Плохой старик, без чести и совести совсем - сказал он вполголоса, - Горец, если уж впустил гостя в дом, должен оберегать его. Должен пищу дать и приют. А уж потом, когда гость покинет дом, может убить его, если он враг. Старик закон гор преступил!
                - Клята баба, зараз увесь город пидниметь, - слушая доносившиеся из сакли вопли и мрачно оглядываясь по сторонам, тихо сказал Трохим Сокыра.
                - Подоприте дверь и держите окна под прицелом, - скомандовал Драгомил. – Там кто-то очень метко из лука стрелы пускает. Да схоронитесь, не стойте открыто!
                Он отошел от злосчастной сакли, ругая себя за то, что решил войти в дом горца, и услышал шорохи и шелест со всех сторон. Это потревоженные криком жители пытались через окна и двери рассмотреть и понять, чем вызваны эти вопли на майдане.
                Вдруг рядом с Драгомилом со скрипом отворилась дверь, и на каменные плиты майдана шагнул мужчина, одетый в простой халат. На голове его красовалась высокая папаха, обшитая по кругу широкой зеленой лентой. Тяжело опираясь на посох, он подошел вплотную к Драгомилу, и, выйдя из тени сакли под лунный свет, оказался высоким худым старцем с белой бородой до пояса. Старец быстро заговорил, гневно потрясая посохом, но сотник, ничего не поняв из его речи, обернулся, высматривая толмача. Но тот уже сам шел к ним, на ходу складывая ладони вместе перед грудью. Подойдя, Уляб низко поклонился старцу и заговорил в уважительно-почтительном тоне, не поднимая низко опущенной головы.
               Старец выслушал толмача и, постояв некоторое время в раздумье, отправился к сакле, из которой, не прекращаясь, доносились женские вой и плач.
               Подойдя к двери, старец стукнул в нее посохом и что-то сказал. Услышав ответ из-за двери, он повернул голову к Улябу, и тот, без слов поняв, чего хочет старец, сказал Драгомилу, что он хочет войти внутрь.
                Казаки убрали подпорки, и дверь отворилась. Согнувшись, старец исчез в дверном проеме.
                Еще несколько мужчин, видимо, увидев через окна, что происходит на площади вышли из своих жилищ и встали около дверей. Все они были без оружия.
                Вскоре крики стихли, а на пороге сакли возникла тощая фигура в высокой папахе. Старец медленно вышел на середину майдана, и его окружили мужчины. Он что-то долго говорил им, потрясая посохом, а затем резко развернулся и ушел в свой дом. Разошлись и мужчины.
                Уляб, слушавший речь старца и старавшийся не пропустить ни слова, перевел:
                - Имам Ходжи-Умар сказал, что вы – мужчины, трусливо разбежались, только завидев на майдане казаков. А Магома сам впустил их в свой дом, но не дал им хлеба и воды, как должен был поступить горец. Вместо этого он подло послал своих сыновей убить гостей, которых сам впустил за порог, но гости оказались ловчей и убили двоих его сыновей. А ослепший от страха и злобы Магома выпустил стрелу и поразил насмерть своего старшего сына Саида, приняв его в темноте за уруса. Вот, что бывает, когда нарушаются адаты.  Мужчинам он сказал расходиться к своим женам и детям, а утром будет сход.
 
                Драгомил, ожидавший, что горцы возьмутся за оружие, и казакам  придется сражаться с противником, численно превосходящим  во много раз, только трижды истово перекрестился. Но все же отправил гонца сообщить о происшествии Зарубе.
  
27. ОТХОД 
 
                 Шамхал спал, развалившись на диване, отчего его тело в свете свечей казалось просто огромным. Его сыновья, не решаясь занять место рядом с отцом, сидели на корточках рядом с диваном, притихшие, словно воробушки. Храп шамхала, казалось, должен разбудить все живое и в верхнем, и в нижнем городе, и Заруба, поморщившись, вышел в прохладу летней ночи.
                  Со стороны майдана послышалось звонкое цоканье копыт о камни мостовой, и атаман, не ожидавший до утра никаких новостей, понял, что у Драгомила случилось что-то непредвиденное.
                  Гонец, спешившись, быстро рассказал Зарубе о гибели трех горцев, и о том, как это произошло. Отпустив гонца, Гнат вошел в залу и бесцеремонно растолкал шамхала.
               Мехти-хан выслушал Гната и надолго задумался. Он понимал, что даже если имам Ходжи-Умар и оправдает прилюдно гибель троих сыновей весьма уважаемого и почитаемого в городе купца Магомы Годаберийского, который, к тому же был в городе таджир - баши , не все воспримут эти оправдания правильно. Потому что, убийство было совершено в доме, а не в открытом бою. Магома может заявить (а, зная хитрого и коварного купца, шамхал не сомневался, что так и будет),  что русские приняли хлеб в его доме, а затем подло  убили его безоружных сыновей. И многие ему поверят. Велико было желание выступить и призвать народ к оружию, поскольку в городе проживало более пяти тысяч мужчин, и каждый из них умел держать в руках саблю и острый кавказский кинжал. Казакам придется несладко, если им придется сражаться в тесных улочках города с таким количеством воинов, вставших на защиту своих жилищ. Но, подумав, шамхал решил не рисковать детьми и сказал Зарубе:
               - Нужно уходить сейчас же из города. Я знаю свой народ и могу сказать точно, что убийство троих сыновей таджир-баши Магомы, которых знают и уважают в городе, заставит людей взяться за оружие, и никто их не удержит. Ни я, ни имам не смогут повлиять на толпу, если хоть кто-то из горожан крикнет «смерть собакам – урусам!»  Я не думаю, что вас это испугает и вы спокойно примете бой, и многие горожане погибнут, но я страшусь за своих детей и не хочу, чтобы город подвергся разрушению. Нужно уходить…
              - Что ж, казаку собраться – только пидперезаться ! – ответил Заруба и вышел отдать распоряжения казакам.
              Тотчас пеший гонец (чтобы цокотом копыт не привлекать внимания напряженных в ожидании утра горожан), бесшумно ступая в мягких постолах, ушел в нижний город с приказом Драгомилу. Сотня сербов должна была обмотать копыта лошадей холстами, которые каждый казак возил в переметных сумах для перевязки ран, как скатерки для того, чтобы хлеб на привале не класть на землю, и других нужд в походе, и тихо – по одному уйти из города. Последней партии выходящих из города казаков было приказано заклинить решетку ворот и, разобрав завалы на майдане, завалить вход со стороны леса.
              Сотня Сироты уже вязала в двойки и тройки породистых лошадей в конюшнях шамхала, выводя их на воздух и приторачивая вязки к седлам своих коней. Не погнушались казаки и добрыми седлами и упряжью, сделанными руками умельцев-скорняков, почитай, из всех стран Востока. И особо обрадовались конники, обнаружив в шамхальских конюшнях попоны, валянные из овечьей шерсти, а в сундуках – шелковые парадные, расшитые золотом и простеганные верблюжьей шерстью. Все это добро быстро перекочевало из ханских конюшен в переметные сумы казаков.