Мой любимый Драконыч (СИ)

О, мы на «ты»! Давно надо было упасть рядом с ним. Возьму на заметку.
— Неет…вроде. Локоть только. Но, не сильно.
Соболев держал меня за плечи. Если сейчас ткнуться носом ему в грудь, обнимет же? Да? Нет?
Дура! Надо было сказать, что все болит. А сейчас не ткнешься. Странно будет выглядеть. Ну, почему ты такая дура, Ксюха!
Соболев усадил меня на диван.
— Ксения Андреевна. Вы специально постоянно попадаете в … эээ… разные ситуации? Это у вас хобби такое?
— Игорь Маркович! Вы вообще сейчас не должны были здесь быть и стучаться.
Я потирала локоть и обиженно смотрела на него снизу вверх. Вот ведь, открыл рот и испортил такой романтический момент! Как на такого не обижаться!? И опять на «вы», увы…
Соболев улыбнулся.
— Извините. В чем то вы правы. Но, я вчера очень спешил и забыл одну вещицу в сейфе и только сегодня, когда она мне понадобилась, понял, что не взял ее.
У него еще и сейф в кабинете есть. Интересно, и что он там держит? Досье на всех нас? Или презики…
— С вашего разрешения.
— Располагайтесь, Игорь Маркович, — я сделала приглашающий жест рукой — (Чай, кофе, меня?) — это я, конечно, про себя сказала.
Но, у Драконыча сверкнул глаз, и губы дернулись в короткой усмешке. Иногда мне кажется, что он слышит мои мысли. Он подошел к письменному столу, поставил на столешницу свой кейс, достал из него связку ключей и открыл левую тумбу, потом позвякал, побрякал. Наверное, открыл сейф. Мне не было видно, что он там ковыряет. Распрямился уже с чем-то зажатым в кулаке, каким-то мешочком. Бросил его в кейс. Потом снова наклонился, поковырялся ключом, закрыл дверку стола. Какой он аккуратист! Делает все четко. Движения спокойные и точные. Мне раньше казалось, что я люблю людей творческих, и в чем то обаятельно-растрепанных. Ведь говорят — «творческий беспорядок». Ну, вот как то примерно так я и представляла свою будущую любовь. Милый, добрый, обаятельный, умный творец. Ни разу не Драконыч. Но, чем больше я привыкала к Соболеву, тем больше мне нравился его аккуратизм и выверенная точность движений.
— Я заходил к Стрелкову. С дежурством вам, вроде как…тьфу, тьфу, тьфу. Желаю, чтоб и дальше так было. До свидания, Ксения Андреевна. Извините, что я оказался в недолжном месте, еще и стучался в недолжное время.
Соболев, забрав свой кейс, стоял, уже держась за ручку двери.
— Я бы советовал вам запереть дверь на замок. В больнице 1200 койкомест. Мало ли кто тут лежит, болеет. И йоге, опять-таки, никто не помешает.
— Да. Я запрусь. Спасибо вам.
— Пожалуйста, Ксения Андреевна, — улыбнулся Соболев и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сразу стало скучно, одиноко, не интересно и печально. Я выключила свет, подбежала к окну и, прижавшись лбом и носом к стеклу, стала ждать, когда он выйдет из приемника. Ждала, ждала. Никто не выходил. Но из-под перехода между корпусами выехала серебристая иномарка. Сверху я не разглядела, какая именно. Она быстро уехала с территории больницы. Я вздохнула. Ну, теперь я знаю, что у Драконыча серебристый автомобиль. Ага. Очень нужная информация. Я опять вздохнула. Накинула прямо на спортивный костюм медицинскую курточку, обулась в свои босоножки и пошла назад в ординаторскую. К МишМишу. В одиночестве я не могла оставаться. Слишком пронзительным оно стало, мое одиночество после его ухода.
МишМиш сидел в кресле, курил и смотрел телевизор. На стекле открытого окна горели отраженные пятнышки уличных фонарей, и дым от сигареты красивой струйкой тянулся мимо этих пятнышек из кабинета на свободу.
— Семен Семёееныч! Как не стыдно! Выгнал меня смотреть Спокойной ночи малыши, чтоб самому тут же начать беспорядки нарушать!
МишМиш со вкусом глубоко затянулся и потушил сигарету.
— Ты че вернулась? Тебя Соболев взволновал?
— Ну, почему сразу Соболев. Он и был то всего пару минут. Что-то взял и сразу ушел.
— Наверное, этим и взволновал, тем, что сразу ушел.
Я уселась в кресло, закинула ногу на ногу и надула губы. Ну что я могу рассказать о своих чувствах взрослому, постороннему мужчине!
 
— Не дуйся. Чай тебе налить? Или молока? Не переживай, ребенок. Я тебе уже сказал, чем дальше он от тебя будет, тем тебе же лучше.
— Михал Михалыч, он сначала на «ты», а тут же на «вы», — все-таки я не удержалась и пожаловалась ему.
— Он, наверное, тебя боится. Он же старый конь, а тут такая трепетная лань.
— А как сделать, чтоб он не боялся?
— Ксюш, я не знаю. И, кстати, боится — пусть и дальше боится.
Я посидела, покачала ногой. МишМиш внимательно смотрел на меня.
— Пустое вы сердечным ты
Она, обмолвясь, заменила,
И все счастливые мечты
В душе влюбленной возбудила.
Пред ней задумчиво стою,
Свести очей с нее нет силы;
И говорю ей: как вы милы!
А мыслю: как тебя люблю!
Я с удивлением слушала, как этот взрослый и спокойный мужчина с чувством декламирует мне бессмертные стихи Пушкина. И как же правильно всё понимают и Пушкин, и МишМиш. Горечь в душе растворилась в каком-то непонятном, горячем, но приятном чувстве.
— Ага. Александр Сергеевич правильно все сказал. Мудрец…И вы тоже мудрец, Михал Михалыч.
МишМиш крякнул и начал меня разглядывать еще пристальнее.
— Да, Пушкин наше все! — в конце концов, добродушно улыбнулся он, — Ксюш! Ты начни сублимировать. Стихи начни писать. Рассказ дамский. И, Ксюш, он не милый. Он опасный! Для юных, неокрепших девичьих душ.
— Вот почему то про хирургию вы, Михал Михалыч, ничего не сказали.
— Нет. Хирургия слишком серьезный предмет, чтоб начать в нее девичьи влюбленности сублимировать.
— Михал Михалыч, мне кажется, вы Соболева все-таки недолюбливаете где-то на сверхглубинном уровне.
— Ксюш, нормально я к нему отношусь. А, может, завидую где-то на сверхглубинном уровне, — добродушно засмеялся МишМиш. — А, ты бы посоветовалась с мамой, с подружками. Мне странно с тобой на эту тему разговаривать. Я хоть и сам влез, но глубже влезать не хочу.
— А мамы нет. Есть дед. Он меня и воспитывал. И подружек нет. Два охламона — мои подружки. Но это будет слишком жестоко, говорить мне с ними о Соболеве.
МишМиш посмотрел на меня очень внимательно.
— А где родители? Извини, они умерли?
— Да, погибли вначале второй чеченской войны. Отец был военврач. Хирург. А мама его операционной сестрой. Вернее она была педиатром, но переучилась, чтобы быть с отцом. Их вертолет был сбит. А мне в то время было 5 лет.
— Еще раз извини.
Мы помолчали. МишМиш взял пачку сигарет. Вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула. Он закурил. Мне внезапно стало очень неловко. За то, что примчалась к нему. За то, что так сильно раскрылась. Обнажилась практически. Ну, оптимистически подумала я, цели то я добилась. Отвлеклась.
МишМиш встал и подошел к открытому окну, и стал выдыхать дым на улицу.
— А что за охламоны в подружках.
— Мои сокурсники. Они в травматологии будут работать через неделю. Еще увидите.
— А деду сколько лет?
— Шестьдесят шесть. Но он у меня крепкий Розенбом. Еще работает, и оперирует.
— Значит ты из династии хирургов.
— Выходит так.
В этот момент зазвонил телефон. Я сняла трубку. Нас вызывал приемник. МишМиш потушил сигарету, и мы с ним пошли. Разговор естественно прекратился. И очень хорошо, поскольку все-таки я чувствовала себя неловко…
Утром мы с МишМишем внезапно озаботились вопросом о ключе. Брать его с собой не хотелось, вдруг Соболев примчится на работу ни свет ни заря. Озвереет без ключа. Оставлять ключ в ординаторской тоже не хотелось. МишМиш попыхтел сигаретой, допил кофе и достал мобильник.
— Игорь Маркович, не разбудил? Разбудил. Ну, извини. Мы тут с Ксенией решаем, что делать с ключом. Его в ординаторской оставить? …пауза… — Ага. Понятно. Досыпай. Да. Дежурство спокойное. Экстренных нет. Операций не было. Да. Пока, пока.