Розовый бриллиант. Очерки уголовного мира царской России
– Вам какой лист: большой или маленький? – спросил я иронически.
– Все равно! – ответил он сухо.
– Прокурору вы пишите, – это ваше право. Но, быть может, вы вспомните, куда ушла ассигновка, вашим почерком выписанная на корешке, в сумме 10 тысяч рублей? Представьте, какая странность, – в губернском казначействе такого номера ассигновки не предъявляли.
Но эта улика не смутила нахала.
– Разве я могу помнить все ассигновки? Да, наконец, если и вышла путаница, ошибка, – нельзя же за это сажать людей под замок!
Продержав безрезультатно Бойцова сутки, я снова призвал к себе того же Леонтьева.
– Придется, видимо, Леонтьев, вам сесть на пару дней.
– Что же, господин начальник, дело известное, – не впервой!
– Да, но на этот раз вам придется вести себя крайне тонко.
Бойцов – стреляная птица, малейшая шероховатость – и дело испорчено!
– Постараюсь, г. начальник!
– Вот что. Я думаю, вам лучше всего накинуться на него с руганью и упреками, обвиняя его в вашем аресте. Сошлитесь на недавнюю встречу в трактире и на слежку, что была, очевидно, установлена за ним и встречаемыми им приятелями. Поняли?
– Так точно, понял!
Леонтьев разыграл свою роль превосходно. Из слов подслушивавших агентов и из его позднейшего доклада картина представлялась таковой. Леонтьев, посаженный в камеру и завидя в ней Бойцова, с места в карьер на него набросился и принялся ругательски ругаться:
– Сволочь ты этакая! Будь тебе неладно! И тоже из-за всякой скотины страдай! Только что наладилось с местом, так – на тебе, теперь из-за эдакого г… лишаться всего! Отвечал бы сам за свои паскудства, а то честных людей втравливаешь, анафема этакая!
Огорошенный Бойцов принялся не то оправдываться, не то успокаивать расходившегося коллегу по несчастью:
– Да ты что орешь зря? Я-то тут при чем?
– При чем?! – злобно передразнил Леонтьев. – А при том, что раз за собой знаешь грех, так не подходи на улице к людям!
Чай, не маленький, – знаешь, что шпики следят за тобой, чертова твоя голова!
– Вот чудак-человек! И греха за мной нет, да и о слежке ничего не знаю!
– Да, теперь рассказывай! Пой Лазаря! Поди, хапнул хорошенько, а то и убил кого! Не зна-а-а-л!..
Поругавшись еще с добрый час, утомленный Леонтьев заснул.
Прошло два дня. На третий Леонтьев, отпросясь «до ветру», явился ко мне в кабинет.
– Ну, как дела? – спросил я его.
– Трудно пришлось, господин начальник! Два дня крепился подлец, да, наконец, уверовал в меня. И вот только часа три назад просил о следующем: «Тебя, – говорит, – наверное, скоро освободят, так не откажи, пожалуйста, сходить к моей тетке. Старуха живет в кухарках у помощника ректора университета. Скажи ей, что если ее потребуют в полицию, так чтоб она не говорила о том, что я ей племянник и навещал ее недавно. А за твою услугу я дам тебе адрес моего хорошего приятеля и записку к нему, по которой он выдаст тебе 25 рублей. А ежели хорошо исполнишь поручение, то и еще 25. Я не раз выручал его из беды, и он мне теперь не откажет в этих деньгах…
– Ладно, – сказал я, – пятьдесят рублей деньги немалые; а только как же пронесу я твою записку, ведь при выходе обыскивают?
– Ну, это пустяки! Записочка небольшая, засунь ее куда-нибудь, хоть под мышку, а то и в рот.
– Прекрасно, Леонтьев! Отправляйтесь к старухе немедленно.
Леонтьев отправился и исполнил поручение, добавив еще – от себя, чтобы последняя не говорила об оставленной ей племянником при последнем посещении вещи.
На следующий день я вызвал к себе старуху. Она явилась, ведя за руку пятилетнюю внучку. Это была древняя старуха, на вид лет 80, но еще довольно бодрая. Не успев выслушать вопроса, она, как ученый попугай, затараторила:
– Никакого Андрея Бойцова я не знаю, никакой Андрей ко мне не приходил, никаких вещей не оставлял.
В это время девочка прошептала:
– А как же, бабушка, ты говоришь, что дядя Андрей не заходил, а он ведь недавно был?
Я схватил девочку на руки и унес в соседнюю комнату, дал ей карамелей и спросил:
– Когда же был дядя Андрей?
Девочка, испугавшись, долго молчала, но потом, успокоившись, рассказала, что дядя Андрей недавно был и оставил бабушке узел.
– Куда же бабушка девала узел?
– Не знаю, – отвечала она. Большего от нее добиться не удалось.
Я вернулся с ней в кабинет.
– Да вы, барин, не слушайте ее, ведь она дите, ангел, можно сказать, Божий, – пропела сладко старуха и тут же, пригрозив кулаком девочке, злобно промолвила:
– Ишь, постреленок паршивый! Ужо я тебя!..
– И не стыдно вам, право! Вы одной ногой уже в могиле стоите, а на душу грех такой принимаете! Ведь племянник-то ваш человека зарезал, а ограбленные деньги снес к вам спрятать! Вот и девочка говорит, что узел-то у вас.
– Что вы, что вы, барин?! Господь с вами!.. Да стала бы я потрафлять убивцу?! А дите глупое, мало ли чего не наговорит!
Нет, я, как перед Истинным, не виновата, не-е-е, не виновата!..
Боясь злобы старухи, я самолично отвез ребенка к помощнику ректора, сдал его ему на руки, рассказал все дело и просил оберегать девочку и, по возможности, повлиять на старуху, убеждая ее выдать спрятанные вещи.
Обыск, произведенный у старухи, ничего не дал, что, впрочем, не удивило меня, так как вещи могли быть ею зарыты на чердаке университета, тянущемся над зданием чуть ли не на несколько сотен саженей. Дело застопорилось, и не виделось кончика, за который можно было бы ухватиться. Обыск у приятеля Бойцова, давшего по записке Леонтьеву 25 рублей, был также бесплоден.
За неимением лучшего пришлось прибегнуть к весьма сомнительному способу.
Призвав Леонтьева, я сказал ему, что придется опять «сесть» под предлогом нового ареста, произведенного над ним засадой у бабушки якобы в момент исполнения им поручения Бойцова.
– Теперь, Леонтьев, ваша роль еще труднее. Смотрите, – не провалитесь!
Через четверть часа Леонтьев уже орал на все камеры:
– Будь ты проклят с твоими окаянными деньгами! И я-то, дурак, послушался и направился к этой чертовой ведьме, чтоб ей пусто было! Ну, теперь шабаш, ввязался в чужое дело! И с чего, спрашивается, меня понесло! Пятьдесят целковых соблазнили? А накося, выкуси теперь: и место потерял, и честь замарал, а что еще будет, – одному Богу известно! Да уйди ты от меня, окаянный! – крикнул он что есть мочи на приблизившегося к нему с утешением Бойцова.
Последний, опять поймавшись на удочку, заговорил полушепотом:
– Нечего сокрушаться! Место потерял? Эка важность! Да если мы с тобой отсюда выберемся, так будь покоен – на обоих хватит; ты только помогай мне до конца, а в начете не будешь!
– Мели, Емеля, твоя неделя! Не будешь с тобой в начете!
Второй раз из-за тебя вляпываюсь: то в трактире шпики проследили, то на засаду у старухи нарвался! Нет, под несчастной планидой я родился!
Бойцов долго еще утешал Леонтьева. Вскоре я вызвал последнего якобы на допрос.
После допроса Леонтьев вернулся в камеру значительно успокоенным.
– Ну, слава Те Христос, кажись, втер им очки здоровые! Сказал, что к тетке твоей попал по ошибке, а направлялся в квартеру – казначея, куда, действительно, поступила в горничные одна моя знакомая девушка. Кажись, поверили. Обещались проверить и, если окажется правда, то сказали, – беспрепятственно выпустят. Пускай их проверяют: барышня моя, действительно, поступивши, я и фамилию ейную им назвал.
Когда, дня через три, я освобождал опять Леонтьева, то Бойцов пристал к нему:
– Сходи да сходи на Чернышевский переулок. Там в доме № 10 живет швейцаром мой дядя. Скажи ему, что, мол, Андрей арестован и просит хорошенько припрятать оставленное мной пальто.
А то сидеть – неизвестно еще сколько, как бы моль не съела.
Леонтьев на это сердито послал его к черту.
– Тебе что еще, мало моих мук? Нет, брат, ты сиди, а с меня будет! Довольно находился я по твоим сродничкам, не желаю больше!