Она моя (СИ)
Спит красивая. Спит маленькая… Уставшая, дышит едва слышно. Только хмурится во сне. Что беспокоит? Все забрать бы. Осознанное и неосознанное. Подчистую выгрести. Вычистить. Если бы мог… Когда-нибудь все сотру. Сделаю так, чтобы всегда улыбалась.
Натянув штаны, подхватываю с тумбочки сигареты и выхожу из спальни, чтобы пройти через кухню на псевдобалкон общей площадью в полтора квадрата. Только на покурить и тянет эта конструкция. Неспешно вбирая легкими никотин, попутно с удовольствием впитываю скользящий по голой коже холод. Освежает и бодрит лучше любого стимулятора. Распрямляя плечи, сбрасываю скопившееся между лопаток напряжение.
Белый день в самом разгаре. Под домом базарная площадь, толкутся и шумят люди. На автомате прислушиваюсь, улавливая знакомую с детства речь. Сильвия научила нас всех польскому и сама по большей части всю жизнь говорит исключительно на нем. Виктор фразу на русском, она ему в ответ — на польском. Так и живут.
Словно вдогонку воспоминаний, едва возвращаюсь в спальню, прилетает сообщение от отца.
«Мы в Берлине. Ждем объяснений».
«Завтра утром буду».
«Соблюдай осторожность».
«Всегда».
— Все хорошо? — доносится до меня сонный голос.
За грудиной что-то продирает, словно зверь, пробуждаясь, когтями скребет по ребрам. Откликаюсь, как ни пытаюсь во благо глушить разброд эмоций. Еще до того, как оборачиваюсь, низ живота стягивает узлом.
Встречаемся глазами, и в груди фитиль вспыхивает. Слишком много физических воспоминаний теперь хранит тело. Знаю, как это — быть в ней. Обладать безраздельно. Выбивать крики и стоны, чувственную дрожь. Доводить до вершины.
Не разрывая зрительного контакта, иду к кровати. Катя лежит, прижимая к обнаженной груди одеяло. Одежды у нее здесь нет, поэтому после душа вопросов относительно мнимых барьеров в виде пижамы не возникло. Напоминаю себе: съездить до вечера в магазин и купить какой-то минимум, иначе Федора завтра придется встречать так же — завернутой в одеяло.
Ложусь рядом. Неспешно веду ладонью от шеи к груди, поздно понимаю, что принес с собой ноябрьский холод. Царевна вздрагивает и тихо стонет. Я же неосознанно замираю, прослеживая за тем, как на нежной коже проступают мурашки и сморщиваются крохотные соски.
— Гордей…
Томный взмах ресниц. Глаза набирают яркости.
— Как ты? Нормально? — мой голос охрипший.
Розовеет от смущения.
— Да… Прекрасно…
Наклоняясь, прижимаюсь к ее груди губами.
— Ты пахнешь иначе, — говорю, как только приходит в голову, хотя не привык сходу мысли выдавать.
— Как?
— Иначе.
— Тобой…
— Мной. Моя.
Ловлю ртом тугой сосок, всасываю. Второй сжимаю пальцами.
— Ах… — вздыхает Катя рвано, а у меня по спине озноб летит.
— Хочу тебя.
Не спрашиваю. Вероятно, должен. Но вместо этого просто ставлю ее перед фактом.
— Давай, — раскрывая бедра, тянется ко мне руками.
Сжимает плечи, и я заваливаюсь сверху. Морщусь, когда царапает ногтями шею. Стараюсь помнить о том, чтобы не напирать слишком агрессивно.
И…
Врываюсь неоправданно резко. Катя охает и инстинктивно напрягается, продирая на моей коже кровавые борозды. Чувствую ее — удовольствие, колкое и дурманящее, спазмами по всему телу идет.
— Оф-ф-ф… Ты такой большой…
Поджимая губы, медленно тяну носом воздух и закрываю ей рот поцелуем. От ощущений разрывает, слушать ее чистосердечную невинную болтовню — выше моих сил. Пока Катя с задушенными стонами затискивает влагалищем мой член, я, не без содроганий, ласкаю ее рот. Проталкиваю язык, вылизываю изнутри. Все последующие звуки, которые она щедро выдает, врываются мне в грудь. Тону в ее тепле, ее вкусе, ее нежности, ее податливости. Еще толком не трахал, только заполнил, уже в глазах искрит и в голове звенит.
— Нормально? — выдыхаю спустя пару минут сиропных ласк, когда сохранять неподвижность становится все труднее.
Внутри меня вместо выдержки — песочные часы. Предполагаю, что как только весь песок осыплется, сорвусь. Пытаюсь урегулировать вопрос Катиной безопасности до этого обвала. Если выдаст болезненные реакции, смогу отступить. Потом — нет.
— Да… Продолжай… У меня вообще ничегошеньки не болит…
Врет ведь. Как минимум, лукавит. По глазам вижу. Смаргивает, но они то и дело стекленеют. Зрачки расширены. Знать бы, что реакция эта — следствие одного лишь возбуждения.
— Никогда не смей терпеть.
— Я не терплю… Привыкаю… Мне очень хорошо… Пожалуйста…
Это служит последней каплей. Подхватывая ее под ягодицы, плавно выскальзываю, чтобы с новой силой толкнуться внутрь. Думал, что утолив первый голод, снова смогу мыслить мозгом, а не членом. Должен признать, не особо мне это удается. Так еще Катя… Мать-ее-Катенька закидывает ноги мне на спину, пятками пришпоривает.
— Давай, как первый раз… Мне понравилось… Не сдерживайся… Хочу, чтобы тебе было хорошо…
Раз подгоняет и выпрашивает «максимум» — таю надежду, что выдержит. Трахаю, как того требуют собственные животные инстинкты. Толкнув вверх Катины колени, раскрываю бедра и припечатываю их ладонями к постели. Поглаживая большими пальцами впадины между ее ног, быстро и жестко вколачиваюсь. Каждый раз, доходя до упора, чувствую, как мошонка сталкивается с ее влажными ягодицами. Влажными, потому что моя мать-ее-Катенька отчаянно течет и усиленно потеет. Кожа становится очень скользкой и по ощущениям еще более упругой. Ее бесстыжие и громкие стоны, тонкие, будто изумленные вскрики, громкие и частые шлепки между нашими телами, густые и шумные выдохи, смешанные острые запахи, рваные поцелуи и жадные укусы — все это охренеть, как возбуждает. Словно космос в ней открыл. Ошеломляющие эмоции и ощущения. Сносит голову Катенька… Сносит, мать ее… Смертоносная дьяволица… Моя.
Глава 22
КатеринаВ следующий раз сон прерывается резко. Словно нечто осязаемое выталкивает меня из пучины забытья. Разговор, переезд, близость… Неужели все это мне приснилось? Сердце набирает сумасшедшие обороты. Наполняя душу мучительным разочарованием, с оглушающим гулом куда-то скачет.
Поймав пальцами одеяло, притискиваю его к обнаженной груди. Сажусь, машинально подтягивая под себя колени. До того как удается обойти взглядом незнакомую обстановку, выдыхаю с облегчением — все тело сладко ноет. Радость быстро выносит огорчение и сомнения.
Но где же Тарский?
Судя по тому, что вижу сейчас в окно, я проспала весь день.
Выбравшись из постели, подхожу к шкафу. Открывая створку, упираюсь взглядом в шеренгу мужских рубашек. Стягиваю с плечиков белую, надеваю и отправляюсь на поиски хозяина жилища. Оно, к слову, действительно гораздо скромнее всех предыдущих квартир, в которых мы останавливались. Может, прежде я бы даже возмутилась и посмеялась над некоторыми вещами. Но сейчас эстетика и удобства — последнее, что меня волнует.
По пути забредаю в ванную. Быстро умываюсь и споласкиваю рот. Мне так не терпится увидеть Гордея, что даже необходимость облегчиться вызывает досадливое раздражение. Выполняю все привычные действия в спешке.
Пробежавшись по квартире, осознаю, что нахожусь в жилище одна. Расстроиться не успеваю — скрежещет ключ в замке, и пустующее пространство заполняет Тарский. Едва закрыв дверь, застывает у порога при виде меня. Окидывает взглядом с головы до ног. Последовав обратно, задерживается на лице.
Я же стою, сцепив за спиной руки, и пытаюсь скрыть искрящийся всплеск восторга, что обжег мою грудную клетку.
— Выспалась? — звук любимого голоса во сто крат усиливает эмоции.
Прекращая их контролировать, счастливо смеюсь и подпрыгиваю на месте, прежде чем броситься к Гордею на шею.
— Где ты был? Я соскучилась. И немножко испугалась, — тараторю, прижимаясь к нему всем телом.
Чувствую, что Тарский даже опешил по первой. Привычно замирает без движения. Грудная клетка выразительно поднимается на вдохе и каменеет. Затем все же бросает принесенные пакеты на пол и вдавливает в мою спину ладони. Они обжигают даже сквозь рубашку, вызывают дрожь удовольствия и страстного предвкушения.