Дневник плохого парня (ЛП)

Впервые за всю свою карьеру мне приходится взять больничный.
Связавшись со своей ассистенткой, я сообщаю ей, что заболел, театрально приправляя слова кашлем, но мы оба знаем, что это ложь. Единственное, чем я болен ― это любовь.
И знаешь, к черту такую жизнь!
Роарк.
  
РОАРК
 
Три порции виски и четыре подхода с ополаскивателем для рта понадобилось мне, чтобы кое-как найти в себе силы добраться до сюда сегодня утром. Но все же я сделал это. Солнцезащитные очки скрывают мои глаза, а густая щетина ссадину на подбородке.
Устроившись за столиком в дальнем углу заведения, я сижу с чашкой кофе и закрытыми глазами, умоляя лишь о том, чтобы пульсирующая головная боль, взрывающая мой череп, отступила, хотя бы позволив мне дотянуть до конца встречи.
У меня есть предположения, почему он решил встретиться, несмотря на то, что в плане контракта и прочих деловых нюансов нет ничего сверхсрочного. Он хочет увидиться лишь ради того, чтобы поговорить о ней. И хотя это последнее, о чем я сейчас хочу беседовать, у меня нет выбора, потому что по условиям договора я обязан быть открытым для контакта всякий раз, когда клиент на этом настаивает.
Я в кулаке у Фостера Грина. Поэтому я здесь.
Дверь в кофейню отворяется, и мне даже не требуется поднимать взгляда, чтобы понять, что это он. Его твердые шаги гулом отдаются в моей голове. Фостер садится напротив меня, и я без лишних вопросов заказываю ему чашку кофе и круассан с шоколадом, потому что мне хорошо известны его предпочтения. Недаром я ношу звание одного из лучших агентов.
― Ушел в запой? ― спрашивает он хриплым голосом.
― Если хочешь, можешь назвать это так, ― бормочу я, отведя взгляд в сторону.
― Впервые вижу столь непрофессиональное поведение с твоей стороны. Ты хочешь потерять меня, как клиента?
― Мне было бы чертовски легче, если бы это случилось. ― Наконец я смотрю на него, все еще превозмогая мучительную головную боль. ― Но, учитывая тот факт, что я прекрасно знаю, насколько ты принципиален, мне не стоит рассчитывать на разрыв контракта.
― Тут ты чертовски прав. ― Он тянется через стол и снимает с меня очки, получая возможность полюбоваться моими подбитыми фарами. Фостер опечалено качает головой и вновь откидывается на спинку стула. ― Роарк, что это?..
― Если у вас нет текущих рабочих вопросов, я предлагаю нам закругляться. Я здесь не для того, чтобы мусолить мою личную жизнь. ― Я цепляю очки на место и вновь отворачиваюсь.
― Ты выше этого, Роарк.
Я ухмыляюсь.
― И это говорит человек, который ни разу невысокого мнения обо мне.
Фостер громко выдыхает и начинает ерзать на месте.
― Кстати, об этом...
― Не стоит, ― говорю я и встаю из-за стола, не желая продолжать разговор.
― Стоять. Мне нужно кое-что сказать тебе, ― командным тоном заявляет Фостер.
― Это пустое, ― отвечаю я и двигаюсь мимо него, когда Грин крепко хватает меня за запястье. ― Убери, на хрен, руки, Фостер, или тебе не понравится, что будет дальше.
― И что ты сделаешь? Набросишься на меня с кулаками? Они все решают по-твоему? Будь мужиком, сядь и выслушай меня.
Будь мужиком.
Странно, но меня каждый раз напрягает эта формулировка. Видимо, причина кроется в том, что я никогда не ощущал себя мужиком, в полном смысле этого слова. Я просто тридцатидвухлетний мальчишка, который не способен разобраться со своей личной жизнью.
― Сядь, ― настаивает Фостер.
Я подчиняюсь, потому что, как не крути, Грин давит меня своим авторитетом, умудряется вытащить из меня того самого сопляка, который так и не научился говорить «нет».
Я устраиваюсь на краю дивана и провожу рукой по волосам.
― Слушаю.
― Сними свои очки и посмотри на меня.
Никто не говорил, что будет легко. Развернувшись к нему лицом, я снимаю солнечные очки и откладываю их в сторону. Фостер несколько секунд изучающе смотрит на меня, прежде чем суровые черты его лица смягчаются, а глаза наполняются сочувствием.
 
― Мне очень жаль, Роарк. На днях я позволил себе перейти черту, и все по тому, что позволил себе помыслить худшее, вместо того, чтобы благодарить тебя.
Ешкин кот. Так и знал, что мне не понравится этот разговор.
Должно быть, он чувствует мое замешательство, потому что скользит по мне взглядом, выдерживая паузу.
― Я был слегка выбит из колеи, и в таком состоянии сделал неверные выводы. Наговорил тебе такого... Черт, приятель, ты защищал мою дочь от... Ох, мне невыносимо думать, что это вообще происходило. Но в то же время, мне уже поздно благодарить тебя за то, что ты воспрепятствовал этому... Проучил его. Мне правда жаль, что...
― Забей, ― отвечаю я.
― Ты же любишь ее, не так ли?
― Да, люблю, ― не видя смысла отпираться, отвечаю я. Затем встречаюсь с Фостером глаза в глаза. ― Я люблю ее больше, чем свою собственную про*банную жизнь.
― Когда ты понял это?
Я пожимаю плечами.
― А это имеет какое-то значение?
― Да, мне важно понимать это.
Я скольжу языком по зубам, вспоминая все, чтобы было между мной и Саттон. Моменты, когда мы дразнили друг друга, времена, когда позволяли себе лишь невинные объятия, то, что было между нами в самом начале ― наши переписки. Все это прекрасно, но есть все же кое-что, что оставило самый заметный след, то, что мне никогда не забыть.
― У меня был очень хреновый день. Мне позвонила мать, как всегда, чтобы клянчить деньги. В этот раз наш разговор сильно подкосил меня. Мне стало жутко тошно, поэтому я вновь дал волю своим порокам в попытках заглушить гнетущую боль, но ничего не сработало. Именно тогда я нарисовался на пороге Саттон, пьяный в стельку и нуждающийся в утешении. Вместо того чтобы выгнать меня, она позволила мне обнять ее и найти успокоение в тепле. Тогда я понял, что никогда не смогу жить, как прежде. ― Я провожу рукой по лицу, стараясь подобрать слова. ― Мне глупо спорить с тем, что Саттон лучше меня. Я не слеп и вижу, насколько она идеальна. Но как бы я не давал себе отчет в том, что связываться с ней ― это худшая из моих затей в жизни, мне просто невыносимо было оставаться в стороне, как бы я ни старался. ― Я мотаю головой. ― Не смог. Тупо не нашел в себе сил.
А теперь я потерял ее навсегда, и мое сердце тут же зачерствело.
― И что теперь?
― Ты о чем? ― спрашиваю я, вновь встречаясь с ним глазами.
― Что ты чувствуешь к ней сейчас?
― Ничего не изменилось,
― Так почему она плачется мне в трубку каждый раз, когда я звоню ей? Почему ты до сих пор не с ней?
Я окидываю Фостера взглядом.
― Думаю, тебе известен ответ на этот вопрос.
― С каких пор ты стал позволять чужому мнению влиять на твою жизнь?
― С тех самых пор, как человек, которого я безмерно уважаю, назвал меня ничтожеством, ― выпаливаю я. Наболевшее выплескивается из меня прежде, чем я успеваю осечь себя. Почему я, черт возьми, не могу быть чуть менее прямолинейным? Я вновь провожу рукой по лицу. ― Я признаю, что ты был прав в своем определении, потому я сам о себе такого же мнения. И даже несмотря на то, что ты утверждаешь, что погорячился, это не отменяет истины, заложенной в твоих словах. Я неровня ей. Мне никогда не светит стать достойным ее.
― Нет, я был не прав, Роарк, ― без капли лукавства отвечает Фостер. ― Я действительно чертовски ошибался. В тот момент я был слишком зол. На то, что вы двое держали свои отношения в секрете, на то, что Уитни знала об этом, но тоже умолчала. Это не оправдывает меня, и мне бесконечно стыдно за то, как я обошелся с тобой и за слова, которые бросил в твою сторону... Но это было лишь проявление гнева... не от чистого сердца.
Я не в силах больше смотреть в его глаза.
― Ты один из лучших людей, что встречались мне на пути, Роарк. Ты всецело заботишься о благополучии каждого из своих клиентов. Ты предан своему делу, трудолюбив и всего добиваешься сам. Но прежде всего, ты искренне и самоотверженно влюблен в мою дочь, которую я никогда не видел столь поглощенной кем-то из мужчин, и за одно только это я безмерно уважаю тебя. ― Он встал из-за столика и навис надо мной, попутно застегивая куртку. ― Несмотря на то, что ты там себе надумал, ты более чем достоин моей дочери. Я желаю тебе найти в себе силы осознать это. Поверь в то, что ты сильный, целеустремленный, заслуживающий уважения мужчина. И, если твоя любовь к Саттон столь же сильна, не позволяй ей ждать тебя дольше, чем это уже случилось.