Без права на слабость (СИ)
– Почему были? Он сменил работу?
– Ага, сменил. В аду угли раздувает, – морщится она. – Жадность сгубила, как обычно бывает. Деталь решил налево толкнуть, мелочь какую-то, так эти нелюди напоили бедолагу расплавленным металлом. Страшный это человек, Лер. Забудь его имя. Сплюнь и забудь. Давай лучше повеселимся как следует. Скоро суббота, наши как всегда в «Вегасе» соберутся.
– Не знаю, – пожимаю плечами, воровато посматривая в сторону крайней парты. Пристальный взгляд Тимура так и прожигает во мне дыры.
– Насчёт Беды можешь не париться, он уже больше года как перестал на них приходить. Говорят, подрабатывает по выходным. Кстати, не в курсе где?
– Без понятия, – снова пожимаю плечами, пряча глаза.
– Так что, мне зайти за тобой в субботу?
– Я ведь никого не знаю…
– Волка бояться – «Ну, погоди» не смотреть. Не дрейфь, подруга, я никому не дам тебя в обиду.
В клубах я отдыхала всего пару раз, когда сестра Каурова праздновала там дни рождения, и выбирать между беззаботными танцами и очередным заданием Анжелы мне б даже в голову не пришло, если бы не один нюанс…
– Всё зависит от папы.
– Постарайся его убедить. Поверь, будет весело.
Где-то я уже это слышала…
Отпусти
– Что мы должны будем сделать?! – ложка с мёдом замирает у моего рта. Я перевожу взгляд на сидящего рядом Тимура, секунды не сомневаясь, что он ошарашен ничуть не меньше, но тот увлечённо с кем-то переписывается и кажется, вообще ничего слышит.
– В гости нас с отцом пригласили, говорю, – терпеливо повторяет Анжела, ополаскивая вымытую посуду. – Так что хозяйство остаётся на вас. Заодно Тимур научит тебя доить козу. Да сынок?
Ответа, как и предполагалось, не следует.
– Я кому говорила никаких телефонов за столом! – ворчит она, вырывая из его пальцев ненавистный гаджет. – За день не наобщался?
– Почему сразу я? – насколько я успела заметить, Беда перед матерью не пресмыкается, но и не дерзит особо. Поэтому вся порция раздражения в косом взгляде достаётся мне. – Гугл в помощь, сестричка. У меня дела.
– Это какие у тебя опять дела? – Анжела недоверчиво замирает, а затем как шарахнет ладонью по столу, что я с перепугу чуть не прикусываю ложку. – Тебе не стыдно? Скоро снег пойдёт, а у нас в огороде кукуруза не срезана! Когда я одна могу всё успеть?
– Мам, ну ты ж знаешь – я работаю! Сегодня машину пригнали, нужно… форсунки заменить, – запинается он, отводя глаза. – И сессия на носу. Мне что, разорваться?
– Ладно бы деньги домой приносил, работничек, – машет она рукой, расстроено поджимая губы. – За год ни копейки. Я совсем, по-твоему, дура? Сколько можно ходить в учениках… Курам на смех! Дружки, поди, ждут – подруженьки. Вот она – вся твоя работа.
– Мам… – примирительно тянет Тимур. Даже сейчас он не выглядит виноватым, скорее раздавленным. Так, будто стыдится самого факта, что приходится ей лгать, а вовсе не своей преступной деятельности.
Своеобразная у него мораль. Тем не менее, Анжела заметно смягчается.
– Кстати о курах – в холодильнике шаром покати. Зарежете драчуна рябого, с утра опять гады гребнями мерялись пока все яйца не передавили. Как раз Саша хвалился, что Лерка хорошо готовит, вот и попробуем её жаркое. Сделаешь, голубушка?
– Что сделать? Зарезать? – пищу внезапно севшим голосом, чувствуя какой-то нехороший спазм в желудке. Ну нет, на такое я не подписывалась! Филе покупных бройлеров и пернатая живность, в которой ещё стучит сердце, в моём понимании абсолютно разные вещи. – Он же живой, – добавляю под неожиданно сочувствующий взгляд Беды.
– Так это поправимо! Тимур тебе на что? Чик и разделывай. Ему в этом деле нет равных, тридцать голов прошлой осенью оттяпал. Я уж молчу за кроликов, – гордо выдаёт Анжела, ероша сыночку волосы.
Надеюсь, мой взгляд прожжёт ему печень. Живодёр.
* * *– Ну, что делать будем?
– Ты меня спрашиваешь?! – цежу, улыбаясь обернувшемуся перед поворотом на соседнюю улочку отцу, и энергично машу им с Анжелой рукой.
В смысле «что делать»?
– А ты видишь здесь ещё кого-то? – раздражённо огрызается Тимур.
Я с удивлением смотрю как длинные пальцы с остервенением трут виски.
– Чем срываться на меня, лучше делом иди, займись.
Он задумчиво присматривается к острию протянутого тесака.
– Я не могу.
– В смысле не можешь?! А как же тридцать сгубленных кур и кролики?
– Дед Ваня за поллитровку выручил, – мотает он головой в сторону соседской халупы. – Сама видишь, с мамой спорить себе дороже. Начнёт закалять и козу прирезать придётся.
– А сейчас этот дед где?
– В обезьяннике, – на хмуром лице расцветает слабая улыбка. – Приспичило человеку средь бела дня помочиться на двери мэрии. С кем не бывает? Знал бы, что так выйдет, составил бы старику компанию. Чёрт, я его цыплёнком помню! – без какого либо перехода стонет Тимур, тоскливо глядя в сторону птичьего загона. – Он знаешь, каким борзым рос? На крыльях ещё тюль топорщилась, а уже у Дика похлёбку отжимал. За нос клюнет, рыбью голову из миски стянет, пёс скулит, но терпит. Потому что пугает не сила, пугает уверенность. Я вот из этих рук всю весну его остатками школьных бутеров кормил, каждый грёбанный день. Придурок! Знал же, что так будет…
– Не думала, что ты такой… сентиментальный.
Странно, но даже после такого количества подлянок его откровенность по-прежнему подкупает. Отчего-то становится так грустно, почти до слёз. Не то чтобы Беданов вдруг вызвал жалость, и я кинулась с тесаком наперевес кромсать башку зарвавшейся птицы, только бы облегчить ему моральные терзания. Нет. Просто щиплет глаза, и ком стоит в горле мешая дышать. А ещё нежность необъяснимая тянет что-то глубоко в груди, наматывает…
То слёзы набегут, то наползёт улыбка, то хочется уйти, чтоб не смущать, то переплести наши пальцы. Больная. На всю голову больная. Ему это всё сейчас не нужно, я точно знаю, чувствую.
– Может, в мясной сгоняем? У меня осталось немного денег… Такое жаркое приготовлю – пальчики оближешь. Никто не отличит.
– Скажи, ты совсем отбитая? – даже не его неподдельная ярость вгоняет в жар, хотя та тоже. Но в разы больше впечатляет остриё тесака, опасно леденящее мою шею. Я растерянно сглатываю, чувствуя, как сталь едва царапает кожу. Глаза Тимура совсем рядом, его дыхание разбивается о мои губы, забираясь теплом под ворот свитера, а ноздри хищно раздуваются, словно пытаясь учуять страх. И сердце колотится так отчаянно, что, кажется, дробь слышна на соседней улице… но заходится оно не от страха. Вот совсем не от него.
– Тимур…
Не понимаю, что хочу сказать – все слова не те. Человек не тот, не лучший момент, обстоятельства бредовей некуда, только у меня от него голова кругом и всё тут.
– Скажи, что ещё мне нужно сделать, чтобы ты так не смотрела? После всего… Чтоб не ломилась мне в душу, чтоб не втиралась в доверие. К чему эта сранная самоотверженность? Напускная наивность? Какой «мясной», Лера?! А петуха куда – выпустим клевать семечки с голубями в центральном парке?
– Я так понимаю, детки дома одни, – смешок Лиховского доходит до сознания не сразу. Да и какие к бесу мысли, когда тело жаром полыхает? – Беда, просвети дурака, а то я в ваших игрищах не особо секу. Вот ты сейчас от неё отбиваешься или всё-таки принуждаешь?
– Чего надо? – не отрывая горящего взгляда от моих губ, рычит Тимур.
– Здрасьте, приехали! Сам звал в гараж на подработку. Дружище, кончай пускать слюни на свою типа сестру. Мало того, что весь район затапливаешь, так ты вдобавок ещё и тупеешь.
– Лодку купи, умник, – уже беззлобно фыркает Беданов, отступая на два шага назад. – А лучше сходи, рубани птице голову.
– Внезапно. Чё, прям реально нужно?
– Позарез.
– Писец у вас тут квесты, – присвистывает Матвей, прислоняя свой скейт к забору. – Ну пошли, попробую. Правда я до сегодняшнего дня только орков рубил.