Нежный защитник

— Я не поверила бы в это ни за что в жизни, — пробормотала она. — Я не знаю, что мне делать. — От гулкого биения сердца у нее заложило уши, и все же она сумела расслышать его голос:
— Все хорошо, Рыжик. Позволь этому свершиться. Так и должно быть.
— Что? Скажи, что мне делать? — Ее возражения перешли в низкий стон, и ему пришлось заглушить его поцелуем. Она жарко целовала его в ответ, с трудом веря, что сумеет пережить эту бурю наслаждения, и глухо моля о пощаде.
И наконец это свершилось.
Очень удачно, что Фицроджер не прервал поцелуя, потому что она закричала, а тело ее забилось в судорогах. Он налег на нее всем своим весом, не позволяя вырваться, а его пальцы продолжали ласкать ее между ног. Ее тело сопротивлялось, оно словно обрело собственную жизнь, пока напряжение не разрешилось бурным экстазом.
Он не спешил убирать руку, но теперь касался ее едва-едва. Он по-прежнему лежал на ней, и его вес не казался ей больше огромным и удушающим. Медленно, осторожно он дал свободу ее губам, и Имоджин судорожно вздохнула, хватая ртом воздух.
— Боже милостивый… — вырвалось у нее.
— Иначе и не скажешь! — Его лицо снова стало непроницаемым, но она думала, она надеялась, что в глубине его зеленых глаз все же таится хотя бы капля душевного тепла.
Некоторая часть его тела упиралась ей в бедро, и она поняла, что он давно готов к соитию. Ее восторг был отравлен чувством вины.
— Но разве я не могу сделать что-то подобное тебе?
— Иногда. Но не каждый раз. Не думай, я не считаю себя обделенным. Ну, — подумав, уточнил он, — по крайней мере не слишком сильно. — Он медленно повернулся и привлек ее к груди.
Она ощутила под собой его твердое, горячее копье и шевельнулась — едва заметно. Такая твердая, переполненная кровью штука наверняка очень уязвима, и она боялась сделать ему больно. Он глухо охнул и сжал ее бедра.
— Нет, Имоджин!
Она внимательно посмотрела ему в лицо и пришла к выводу, что оно выражает не боль, а что-то другое. Несмотря на его железную хватку, ей удалось снова чуть шевельнуться.
Он наградил ее весьма увесистым шлепком, уложил на матрас, а сам выскочил из постели.
Имоджин села, довольно улыбаясь и совершенно не волнуясь из-за того, что ночная рубашка сползла и обнажила грудь.
— Разве ты не ляжешь со мной?
— Я говорил тебе, что буду спать на полу. Я дал слово монахам защищать их от вспышек твоей необузданной похоти, и, похоже, мне предстоит нешуточный бой!
На его лице не было и тени улыбки, когда он наклонился, чтобы задуть свечу, но Имоджин тихонько рассмеялась и скользнула под одеяло. Она ощутила вкус женской власти, когда ее не подавляли вина и страх, и это было самое восхитительное чувство на свете.
Наступила тишина, и она украдкой принялась ощупывать свое тело. Оно казалось таким же — а как же иначе? Ведь она все еще не утратила девственности. Но все же оно стало другим. Оно проснулось. И почувствовало голод. Она была абсолютно уверена, что на этот раз ничто не помешает им стать мужем и женой на деле, а не на словах.
Это чудо, этот восторг не имели ничего общего с жестоким насилием, которое она видела.
— Жаль, что ты не сделал этого раньше, — проговорила она во тьму.
— Насколько я припоминаю, я пытался это сделать.
— Если бы только ты не завел речь о демонах…
— Тогда мне это казалось глупой шуткой. Я недооценил влияние на тебя отца Вулфгана.
— Меня приучили поклоняться этому человеку, как святому. Не очень-то он приятная личность. Он несговорчивый, но честный. — Она все еще не справилась со своими сомнениями, и это прозвучало в ее голосе.
— И все же это не помешало твоему отцу зачать трех внебрачных детей. Вряд ли отец Вулфган одобрил бы такой поступок.
Имоджин вздохнула, снова проведя руками по ожившему телу.
— Ни за что бы не одобрил!
— Имоджин, — проговорил Фицроджер в темноте, — мне кажется, твоему отцу, как и многим другим отцам, было страшно представить тебя в постели с другим мужчиной. Отец Вулфган стал в какой-то мере его защитой, вместе с теми мужчинами, которые были допущены к тебе в качестве женихов. Он знал, что мужчины постарше могут и подождать.
 
— Ты ведь тоже готов был ждать, — мягко напомнила она.
— Но не так долго. Ты же не прочь заполучить меня прямо сейчас, разве не так?
Ее рука наткнулась на влажное местечко, которое только что ласкал ее муж, и она беспокойно дернулась.
— Да.
— Значит, завтра мы положим конец тому, что начали сегодня.
Имоджин готова была умолять его сделать это сейчас же, не откладывая, когда она забыла о страхах, а ее тело изнывает от голода, но он дал слово монахам.
Завтра она будет принадлежать ему целиком.
  
Глава 15
 
Впервые в жизни Имоджин была разбужена поцелуем, но, открыв глаза, увидела Фицроджера в полном боевом облачении. Он снова стал военачальником, а не любовником.
Имоджин поглядывала на него, пока одевалась. То, что было ночью, теперь казалось сном. Но воспоминания были слишком свежи, и они многое изменили. Ужас, внушенный расправой Уорбрика над Дженин, был похоронен на дне души. Он не был забыт, но остался там, где хранились ее воспоминания о смерти, болезнях и войне.
Близость мужского тела, близость тела Фицроджера больше не несла в себе угрозу, она стала для ее губ и рассудка даже слаще меда. Больше она не видела в этой близости ничего дьявольского или греховного. Она могла вызвать отвращение лишь у того, кто говорил о ней как о чем-то низменном и постыдном. Но близость, осененная доверием и нежностью, была ангельски чиста.
То возвышенное, приподнятое состояние, в котором пребывала Имоджин, не могло быть грехом.
Фицроджер даровал ей — со всей чуткостью и щедростью — невероятное блаженство. Ее тело и разум еще не остыли после этого чуда, их не остудила даже ледяная вода, которой она умылась, и холодное прикосновение одежды.
И она по-другому стала относиться к нему.
Даже теперь, после нескольких часов крепкого сна, легчайшее прикосновение будило в ней целую бурю эмоций. Запах, принадлежавший только ему, еще держался на простынях, и она не могла остаться к нему равнодушной. Теперь она понимала, отчего новобрачные ведут себя так странно и постоянно ищут повода уединиться. Они целиком захвачены этой новообретенной чувственностью и не в состоянии сосредоточиться на обычных делах.
Захвачен ли этим и он?
Имоджин наклонилась, чтобы надеть чулки, и исподтишка кинула взгляд на Фицроджера.
Она грустно вздохнула. Конечно, нет.
Он выглядел спокойным, и можно было не сомневаться, что его ум поглощен насущными проблемами. Словно желая доказать ей правоту этой догадки, он с нетерпением посмотрел на жену. Но тут его взгляд на какой-то обжигающий миг остановился на ее голой ноге.
У Имоджин перехватило дыхание, и она поспешила спрятать торжествующую улыбку. Она постаралась как можно дольше возиться со своими чулками.
Она хорошо помнила сделанное прошлой ночью открытие. Фицроджеру не так-то просто доставлять наслаждение ей и ничего не получать взамен. Возможно, он тоже переживает настоящую бурю чувств. Ее ноги почему-то дрожали и подгибались, когда она встала, чтобы выйти из комнаты.
Он отступил в сторону, пропуская ее вперед.
А потом сделал одно-единственное движение.
Его рука в латной рукавице легла Имоджин на шею и прижала к дверному косяку — совсем не больно, но решительно и властно.
Он поцеловал ее, и снова ему не удалось сдержаться: поцелуй вышел жадным и страстным.
Имоджин задрожала от неутоленной страсти, и страсть эта исходила от него. Он отшатнулся, зажмурился, как будто сам удивился своей несдержанности. Его неподвижная, напряженная фигура лучше всяких слов говорила о диком, чудовищном голоде.
Хотел ли он ее? Или ему просто нужна была женщина? Насколько она могла судить, он уже довольно давно умерщвлял свою плоть воздержанием.
Он поднял тяжелые веки. Взгляд зеленых глаз потемнел и затуманился. Он убрал руку, как будто только сейчас увидел, что делает, и с недоумением уставился на ее шею. Имоджин провела по ней рукой, хотя знала, что там не могло остаться отметин.